← На сайт · Все тексты

Алексей Шведов

ОБЁРТОЧНЫЕ РАССКАЗЫ

Рассказ 1. ПОДСЕЛЕНИЕ

Вчера вечером Андрею показалось, что в голову к нему кого-то подселили. Во всём остальном он ощущал себя совершенно нормально. Просто неожиданно возникло ощущение, что он здесь не один и что этот кто-то находится немного сбоку и сзади его восприятия, как бы выглядывая оттуда. И хотя потом это ощущение почти прошло, Андрей всё равно не мог перестать думать о таких подселенцах, как если бы те были реально существующими, а не теоретическими: интересно, как много людей они могли бы испортить, внушая неправильные мысли, например?

– Дай знак, если ты существуешь, – попросил он вслух, когда ложился спать. Не "взмолился", не "потребовал", а просто устало попросил. Но в течение десяти минут не произошло ничего, хотя бы отдалённо напоминавшего ответную реакцию. Не вспыхнул огненный куст, не заговорил голос: ни снаружи, ни внутри. Ощущение наблюдения тем не менее не исчезало, хотя и чувствовалось, что наблюдатель тоже устал и больше думает о сне, чем о задании.

"Вот если бы сделать его как-то видимым, но как?" – размышлял Андрей на работе (чужое присутствие здесь ощущалось не так явно). Тут произошла забавная синхронность: его взгляд коснулся детективной книги "Невидимку выдал дождь" на стеллаже с бестселлерами осенних продаж. Но нет, дождь тут не помог бы; впрочем, если бы наблюдатель был отдельной невидимой сущностью, можно было бы просто сходить с ним в душ, и тогда бы его силуэт проявился. Андрей даже вздрогнул, представив, как проступает в зеркале, за его спиной, некое гуманоидное существо примерно такого же роста и пола, обнимает его сзади и...

– Андрюша, с тобой всё в порядке? – осторожно спросила Лиля, не представляя даже, как его бесит это "Андрюша", напоминающее безвольный кусок пластилина. – Ты какой-то рассеянный уже третий день.

С этим Андрей не мог не согласиться. Он действительно словно рассеивался, постоянно утопая в чрезмерно ветвистых размышлениях, будто его мозг плавал не в ликворе, а в какой-то сгущёнке, замедляющей ход мыслей, от чего те прилипали друг к другу и двигались гораздо медленнее, чем раньше. Итак, его раздражало это "Андрюша" из уст коллеги, словно он был каким-то умственно отсталым второгодником из пятого класса, а не двадцативосьмилетним мужчиной, закончившим аспирантуру, но работающим продавцом в вымирающем книжном магазине (при том что сам он никаких книг не читал, особенно художественных, хотя когда-то и пытался собственноручно браться за сочинение, но у него так ничего и не получилось).

– Я в порядке, – сказал Андрей, встряхиваясь.

На какое-то время он вернулся к работе: два школьника выбирали книгу и, возможно, им нужно было что-то подсказать. Они выбрали "Как, Как и Как" и ушли с книгой на кассу. Затем всё-таки Андрей признался Лиле, что и правда чувствует себя неважно. Посовещавшись, девчонки решили отпустить его домой, а в журнале отметить, что он ушёл вместе со всеми. Видимо, он и правда выглядел каким-то чересчур рассеявшимся для них. Андрей и сам ощущал, что с каждым днём мир становится более зыбким, причём зыбнет очень быстро, поскольку ещё на прошлой неделе всё было нормально, и он сам словно зыбнет вместе с миром. Все совершаемые им действия, казалось, застывали в процессе совершения, и их периодически приходилось отогревать, чтобы хоть как-то действовать и взаимодействовать в вязком новом мире.

Неожиданно для самого себя Андрей решил пойти не домой, а к матери. Навестить, так сказать, старушку. Почему нет? Очень смутно он помнил, что у него когда-то был и отец, которого он знал только по фотографиям: жизнерадостный рыжеватый парень спортивного типа, неизменно с широкой улыбкой. Сейчас бы тому было семьдесят семь. Интересно, болел бы он чем-нибудь или доживал остатки дней в достаточно бодром здравии?

Замечтавшись, Андрей присел на скамейку у ближайшего оазиса и продолжил мечтать. Вот сейчас ему тридцать два. А когда-нибудь будет сорок. Будет ли ему пятьдесят? Шестьдесят? Доживёт ли до шестидесяти пяти? Женится ли? Будет ли чем-то болеть? Появятся ли у него когда-нибудь дети?

В состоянии глубокой задумчивости он был доставлен домой. Мать поблагодарила полицейских, предложила им чаю, а Андрей в это время сидел на стуле, быстро и недоумённо водя головой по сторонам, пытаясь понять, что же это такое носится по квартире: по полу, по потолку, по стенам. Он не понимал, как можно жить в такой обстановке и не отвлекаться, не нервничать. Его внимание скакало за неугомонным пятном со стен на потолок, с потолка на пол, с пола на другую стену, потом назад на ту же стену, потом на пол, на потолок, на стены. В итоге, сочинение, которое он начал писать три года назад, всё не заканчивалось и не заканчивалось, оно словно разрасталось во все стороны и расплывалось, в то время как жизнь Андрея наоборот становилась всё меньше и узловатее, будто съёживаясь. И снова – на потолок, на пол, на стену, на пол, на потолок. Чёрный клубок пронёсся по его коленям, оттолкнулся от них и прыгнул на этот раз куда-то вперёд. Андрей рассмеялся: да это же котёнок бегает за лазерной указкой! Мать завела его несколько дней назад, подобрав у подъезда. Андрею наконец удалось рассмотреть животное, на какое-то мгновенье решившее передохнуть перед очередным приступом динамики. Ещё он очень часто удалял что-нибудь из сочинения: каких-то персонажей, предложения, абзацы, иногда даже целые главы, и читая сочинение в той редакции, в которой оно пребывало в настоящий момент, нельзя было даже заподозрить, с чего оно вообще началось. Кажется, сперва Андрей пытался рассказывать о чьих-то судьбах, которые внезапно вышли из-под контроля, а потом о попытках владельцев этих судеб вернуть утерянный контроль над ними. Начав писать, он написал за один приём аж десять страниц, а потом вдруг принялся сокращать написанное, и делал это до тех пор, пока не понял, что в его будущем сочинении вообще нет персонажей: там оставались только какие-то ощущения от них, словно послевкусие или запах парфюмерии, как будто они только что вышли, оставив за собой лишь опустевший абзац. Андрей смутно помнил, что одним из таких героев когда-то была девушка, но как её звали? Где она жила? Кем работала? Что представляла из себя половая сфера её жизни? Какую музыку она предпочитала? И, в конце концов, контроль над чем она потеряла? Насколько эта потеря была серьёзной для неё? Андрей не помнил об этом ничего.

Усилием воли он заставил себя вздрогнуть и отвлечься. И тут же нахмурился: обои на кухне вдруг стали почему-то трёхмерными, живыми, и начали пытаться вырваться из общего рисунка, как бы проступая из него. Андрей с интересом потянулся руками к ним, чтобы потрогать, ощутить, вступить в контакт. Неожиданно у обоев обнаружилось ещё одно очень интересное свойство. Когда они впервые начали с ним общаться, то были как бы нерезкие, не имели чётких очертаний, но чем дольше взаимодействовали с человеком, тем рельефнее и проявленнее становились. Тени обступили его, начали гладить по голове, по лицу, расстегивать на нём рубашку, гладить шею и тощую волосатую грудь (он ненавидел эту свою обезьяноподобность и стеснялся её). Осуждающими покашливаниями вспугнув их, Андрей снова застегнулся, прокашлялся уже искренне, а не моралистически, потому что в горле у него вдруг запершило, и, задумчиво потирая подбородок, посмотрел на маму. И вот из этого человека он вылез? Почему бы людям не умирать точно так же: уменьшаться и с воплем забираться назад – туда, откуда пришли? Какая же всё-таки удивительная штука – жизнь. А ведь он мог бы и не родиться, не овеществиться, не быть, точнее не стать. Вряд ли мир от этого что-то потерял бы – грустно вздохнувший Андрей не смог бы оставить после себя ничего важного: в чьей-то жизни, в культуре, нигде, хотя может и сумел бы добиться всемирного успеха, если бы дописал то разрастающееся сочинение, бесконечную литературную пролиферацию. Его бесило, что все персонажи там постоянно куда-то ускользают, словно прохожие на людной улице, – выкорчёвываются и уходят, – а на их место приходит кто-то ещё и ещё, все они постоянно взаимозамещаются, заменяются другими героями, но порой не исчезают насовсем, а когда-нибудь снова проявляются из ткани сочинения, словно выступая из него, как объёмные иллюстрации в детских книжках или эти вот обои. В жизни у Андрея произошло примерно так же, примерно то же: однажды по наивности он принял на себя чужие обязательства, взвалив на плечи чужую проблему, причём до такой степени, что она как бы проросла сквозь него, и в результате словно вывалился из прежнего плана жизни, поскольку обстоятельства вынудили его и дальше заниматься решением посторонних по сути проблем, не своих собственных. Андрей будто приклеился к мячу для гольфа и теперь катился вместе с ним по чужой жизни, по её полям, землям, рекам. Но в конце концов ситуация разрешилась, и он смог бы вернуться к сочинению, к которому не прикасался уже года четыре, если бы не форс-мажорные обстоятельства: его линия жизни пересеклась с линией фронта. Когда он вернулся из плена, дома его ждал неприятный сюрприз: оказывается, родители думали, что сына убили (так им зачем-то сообщили), и поэтому ещё год назад утилизировали много его старых вещей за ненадобностью: незаконченные картины, коллекцию книг, ноутбук с недописанным сочинением. Вся эта ситуация неприятно удивила Андрея: он потерял практически всего себя, он вернулся с нулём в нуль, ни с чем в никуда, приобретя разве что умение убивать: однажды ему таки удалось убить одного врага во время битвы под Парижем, и в тот день его одобрительно похлопал по плечу командир. Та ситуация была совершенно абсурдной с точки зрения прежней парадигмы, но Андрею даже вручили потом медаль "За взятие Парижа", самую дешёвую, которую выпускали чисто вот для такой массовки. Но ноутбук неожиданно нашёлся в сарае дедушки, причём за все эти годы его никто ни разу не запускал. Батарея там, конечно, всё равно села, но блок питания был ещё тёплый. Так вот, однажды ему удалось подслушать разговор между матерью и тёткой, и мать говорила: "Я и не думала, что он так расстроится. У него же там мазня какая-то была просто, а он говорит – картины. Ну какие это картины? Это же так, мазня. Ну мы всё это и выкинули, а теперь, веришь-нет, неудобно, как будто мы что-то нехорошее сделали. Но мы же не знали, что он вернётся, – мать заплакала. – Нам сообщили, что он погиб, а он, оказывается, был у европейцев в плену, и они его там мучили как-то, в мозги ему что-то втыкали, опыты ставили, и у него теперь каша какая-то в голове…"

Андрея вдруг затошнило от нахлынувших воспоминаний и вырвало прямо на пол музея-зея-зея-зея. Да что скрывать, он и сам весь растекался, как эта рвота на мозаичном полу.

– Да что же вы, мужчина??! – недовольно закричала некая женщина таким тоном, словно он сделал это намеренно. К месту событий уже бежали озадаченные работницы клининговой службы со швабрами и вёдрами – они проявились так быстро, будто заранее ждали этого момента и были готовы к нему, словно стояли здесь в вечном режиме ожидания, но сработал датчик – и они включились. Боже мой: столько женщин, а он всего один! "Мы же друг друга не поймём!"

– Как это некультурно, – простонала сзади ещё какая-то дама.

Андрей и сам не понимал, почему так себя повёл. Одно было ясно: его протащило через какое-то нетипичное событие. Никогда раньше он не попадал в такие ситуации, когда публично вываливал бы из себя недопереработанное содержимое желудка, отторгая столь яростным протестом какой-то внутренний процесс: защитная реакция. Что это с ним такое – заболел? Отравился? Он начал вспоминать, что сегодня ел: на завтрак – кусок хлеба с сыром и чай, на обед – макароны с котлетой, – чем же из этого он мог отравиться? Вряд ли чем-то. Значит заболел. Впрочем, сейчас он чувствовал себя нормально, и ему вдруг захотелось просто с кем-нибудь пообщаться, обменяться мнениями, может даже куда-то вместе сходить.

У входа в музей о чём-то разговаривали две девушки в плащах, и Андрей решил попытаться счастья с ними.

– Дайте-ка я угадаю, как вас зовут, – еле втиснувшись в узкую паузу, с хитрым прищуром поинтересовался он, переводя взгляд с одной девушки на другую. – Отсюда и Этобылиоба?

– …Мужик, ты чё, дурак?? – после короткого молчания ошеломлённо поинтересовалась казалось бы интеллигентная девушка в синем плаще и прыснула.

– Пойдём отсюда, Лена, – подруга дёрнула её за рукав, и они поспешили прочь, иногда озадаченно оглядываясь, выбрав почему-то непогоду вместо дружеского общения. Они даже не догадывались, что его настоящее имя – граф де Гром. Видимо, его шутка не понравилась им, не прогремела, они сочли её странной, по-настоящему странной, если решили вдруг уйти от знакомства, причём резко, словно почва из-под ног. Да, он и они не сошлись юмором, не поделили пространство, в котором были бы возможны пускай и короткие, но всё-таки переговоры на позитивной ноте. Вместо этого: недоумение, отказ в общении и, как следствие, передислокация. Такие вещи очень расстраивали.

Грустно покачивая головой, де Гром двинулся дальше, периодически как можно глубже запахиваясь в серый плащ на фоне серых будней, но порывы осеннего ветра то и дело распахивали створки плаща и хлопали ими, как тряпочными ставнями, и Андрей с переменным успехом этому противостоял, поскольку не хотел демонстрировать всему миру своё естество. На этот раз путь его лежал через какой-то небольшой сквер, при вечернем освещении выглядевший серым, вернее должен был бы лежать, если бы Де Гром вдруг по какой-то причине не решил этот сквер обойти, поскольку серость сквера постепенно сгущалась, в глубине становясь совсем уж чёрной. Впрочем, подумав, де Гром подумал, что по сути ничего не имеет против сквера, – по крайней мере при данных обстоятельствах, которые вынуждали его торопиться. Подумаешь, сгущается. Выдохнув и поправив галстук, он прокашлялся в кулак и решительно вышел из подъезда – почти в буквальном смысле из себя наружу, впервые после долгого уединения решив показаться на публике.

Снаружи ничего, казалось, не изменилось: те же скамейки у подъезда, та же стоянка, но только машины теперь были какие-то другие, более округлые, что ли, а скамейки – более рельефные. Сидевшие на них люди тоже давно выросли: когда-то это были маленькие дети, он всех их знал ещё по детскому саду или школе, потом подростки, затем взрослые, старики, как сейчас, – и надо же, они до сих пор сидели вместе, с детства, вот это дружба!

Воздух словно дышал, хотя на самом деле это просто ветер лизал атмосферу и дул на неё, остужая. Несколько минут граф с наслаждением втягивал в ноздри свежий воздух. Обычно он дышал им только глубокой ночью на балконе, небольшими дозами, – словно вышедший на пенсию вампир, который уже не может ни на какого охотиться, а довольствуется тем, что ему приносят с охоты внуки: жалкие объедки, холодные комки свернувшейся крови. Но Андрею хватало и этого кусочка мнимой свободы, а потом он снова отступал в свою затхлую спальню, где ждала его Оксана, такая же потерянная как и он, но только имеющая внешнюю работу (сам Громов жил на пособие). Иногда она просила её встретить, но он отказывался, и она никогда не ругалась за это на него, но всё равно порой повторяла эту просьбу, видимо на каком-то наивном девичьем уровне надеясь, что он её когда-нибудь всё же встретит. Но Андрей не хотел никуда выходить, равно как и не понимал, почему эта женщина от него не уходит. Не понимал, пока случайно не подсмотрел в её паспорте, что она здесь прописана, тогда как он почему-то был прописан в каком-то другом месте, то есть это он, получается, жил у неё! Это ему надо уходить!

Покинуть квартиру Андрей решил однажды утром, сразу после ухода матери на работу, но выйдя из дома вдруг растерялся: куда же ему теперь идти? По тому адресу, который указан в паспорте? Но почему он вообще живёт не там, а здесь? И кто живёт там? "Я что, свободен?" Хм. Чтобы не рисковать, Андрей вновь вернулся в квартиру, где первым делом решил посмотреть в интернете, какая сегодня погода. Сайт показывал двадцать семь градусов. М-да, жарковато. Понятно теперь, почему в квартире так душно.

– Понятно теперь? – полунасмешливо уточнил кто-то.

Андрей вздрогнул и отвлёкся от прежнего хода мыслей. Он и не догадывался, что его кто-то может подслушать, хотя как раз должен был это подозревать – раз уж ему со вчерашнего дня казалось, что в его голове свил гнездо кто-то посторонний. Значит, тот всё-таки не ушёл? Он всё это время был здесь? Он реален?

– А давай на пляж сходим! – предложил вдруг он.

Тишина.

– Не хочешь на пляж? Ну тогда может быть в музей?

– Боже, ты такой душный! – выкрикнула Оксана и кинула в него книгой. – Как тебе самому не противно таким быть?

Он не понимал такой агрессии по отношению к себе. Если он ей так неприятен, то почему она не уходит? Или, может, наоборот – это он должен уйти? Но куда? Он растерянно огляделся по сторонам. Вокруг были только бесконечные книжные стеллажи. Куда идти-то? Он устал от происходящего и понимал, что долго так продолжаться не может. Или может?

– Боже, ты такой душный, – Оксана швырнула в него книгой.

Наконец он решился. Повернувшись спиной к Оксане и боками к книжным стеллажам, Андрей осторожно двинулся к выходу из библиотеки. Подойдя к двери, он обернулся – Оксана смотрела на него с насмешливой ухмылкой. И Андрей понял, что выхода нет. Но теперь он был готов ко всему.

Цепляясь за полки, за книги, Громов быстро шёл между стеллажами навстречу выходу, а они всё не заканчивались и не заканчивались. Но спустя какое-то время впереди наконец забрезжил свет – Громов уже не помнил, сколько шёл к нему, но всегда точно знал, что выход обязательно будет и что тот существует.

А потом случилось неприятное – Громов упал. Буквально в десятке метров от выхода. Это было так неожиданно, что вместе с ним рухнула и какая-то полка с книгами. Он покатился вниз, успев вцепиться в ящик стола, но тот вдруг полностью выдернулся, и Громов повалился на пол, а на него падал огромный ящик, в воздухе испражняясь всем своим содержимым, которое он даже не успевал рассматривать. И когда его почти окончательно накрыло облако мусора, в последний момент он сумел выскользнуть из-под пресса обстоятельств и вернуться к прежней жизни. Это было какое-то невероятное облегчение – как дефекация после долгого запора. Громов лежал на полу и ему казалось, что он попал на страницы своего далёкого прошлого, которое он совсем позабыл и которое, однако, опять вернулось к нему через два десятка лет. Рядом, словно рухнувший памятник, лицом вниз до сих пор лежал Бортко, и было тихо, даже чересчур тихо. Потом раздался грохот: это на пол свалился отломившийся от стены кусок стеллажа. Под ноги покатились обломки книг. Совсем близко, в нескольких миллиметрах, застонал Бортко.

Итак, теперь он был готов ко всему. Андрей смутно помнил, что на этом месте – отсюда и далеко вперёд – раньше было несколько то ли глав, то ли склеившихся сюжетов разных габаритов, но теперь только слегка воспалённый поперечный шрам напоминал о том, что сочинение когда-то было значительно объёмнее. Когда-то, тут Андрей усмехнулся, это была вообще какая-то школьная тетрадка. Но постепенно он начал что-то в ней дописывать и переписывать, затем перепечатывать, что-то вклеивать, но от изначального текста в итоге не осталось почти ничего, а найти какой-то зародышевый кусок в этой каше из чьих-то впечатлений уже не представлялось возможным. Главы и абзацы то и дело наращивались сверху и снизу, сзади и сбоку, но никогда спереди – чтобы оставалась возможность смотреть вперёд, пускай и без специальных приборов. Да и вообще не помешал бы полноценный экипаж… Но Оксана не понимала его, не понимала того, что он делает, или пытается делать.

– Что ты там всё время печатаешь?

– Сочинение.

– Всё время одно и то же?

Ухватившись за маму и что есть силы помогая себе локтями, я с трудом приподнялся и встал на колени. Бортко, бледный как мертвец, тоже пытался встать, то и дело опираясь на одну и ту же руку, но у него это плохо получалось – он регулярно словно заваливался на бок: правая рука была будто тряпочная. Но как и ему, мне удалось наконец выскользнуть из череды облокачиваний и окончательно встать, и мы, синхронно прихрамывая, побежали по коридору. Никто не пытался нас преследовать. Я словно находился где-то над собой, а на мой скелет, который ощущался как проволочный каркас, была натянута чья-то кукла. Я всё время хотел попробовать быть кем-то ещё, или даже раздвоиться, и вот наконец сегодня мне выпала удивительная возможность реализовать это старое желание. Я давно уже мечтал о большей динамичности своего "я", и меня раздражало, что я всё время один и тот же. Теперь же меня швыряло так, словно я прилип к шару для сноса зданий во время сноса здания, и это меня более чем устраивало.

Рассказ 2. РЕЦЕНЗИЯ

Рассказ начинается достаточно просто: некий мужчина пишет рецензию на рассказ, который начинается с того, что какой-то мужчина пишет рецензию на какой-то рассказ. Дальнейшее увеличение этого участка не представляется возможным в силу отсутствия соответствующих приборов у рецензента, но можно предположить, что как минимум ещё в нескольких километрах внизу на каждом слое происходит то же самое. Постепенно становится понятно (но возможно, это иллюзия), что в изначальном рассказе отсутствует какой-либо сюжет, однако какие-то неясные образы и действие всё же имеются. Некий мужчина, которого мы обозначим как главного героя, куда-то вроде бы движется, но его внешность и возраст не определены, направление движения тоже, но положение в пространстве – в основном отчётливо вертикальное. Погода описывается лишь нечёткими мазками намёков, упоминаются "лёгкий ветерок" и "полуденное солнце", но не более, да и то где-то вдали. Мелькнувший вскоре железнодорожный шлагбаум как бы намекает на то, что герой едет куда-то в поезде, а сам при этом словно идёт с кружкой чая по коридору, да и какой он, к чёрту, герой с такими неясными очертаниями, – так, субъект. Никакой нормальный читатель не станет им интересоваться, хотя для врачей он и может представлять определённый интерес (что иногда подчёркивает и автор, явно намеренно "опечатывающийся" и называющий главного героя то "актёром", то "больным" в те моменты, когда тот на что-то натыкается – например на портал Госуслуг в тупике какой-то богом забытой улицы в каком-то богом забытом городе или на одинокую грустную девушку за столиком в кафе, которая явно кого-то ждёт, но судя по всему никогда уже не дождётся. Однако от того, что читатель постепенно понимает: герой, видимо, актёр, который чем-то болен (но чем? простыл или что-то серьёзнее?), персонаж по-прежнему остаётся неотчётливым. В то же время погода, наоборот, начинает проявлять себя конкретнее: она определённо портится. Тучи набегают отовсюду.

Другая интересная особенность этого текста заключается в умении автора прокидывать так называемые "обратные синхронизационные мосты" (термин мой, рецензента). Например, когда у читателя возникает впечатление, что герой явно заблудился, персонажу тоже начинает так казаться. Синхронность читателя и героя в какой-то момент достигает абсолютного пика, они следуют одним и тем же курсом параллельно друг другу относительно сюжетного алгоритма, но если читатель знает о существовании книжного персонажа и, как иногда кажется в связи с ярким эффектом ОСМ, может даже влиять на его восприятие, то герой, само собой, такого влияния не чувствует, хотя иногда и озирается недоумённо. Читатель словно идёт за ним в шапке-невидимке, наступая на самые пятки, и дышит прямо в затылок, уже не понимая, кто из них главнее. С надеждой попытавшись дотянуться до ускользающего прошлого, я в какой-то момент от восторга едва ли не начал целовать себе руки, когда мне показалось, что передо мной забрезжила разгадка, но это был неосознанный самообманный маневр, чтобы замаскировать так называемое отсроченное затягивание: становилось очевидным, что герой затягивает буквально всё: сроки, петли, и в конце концов в последний раз затягивается сигаретой и на этом рассказ заканчивается.

Лишённый каких-либо перспектив в понимании смысла недавно прочитанного рассказа, я на всякий случай чуть поднялся над ним, чтобы лучше его рассмотреть. Кто знает, вдруг удастся найти или хотя бы нащупать выход из сложившейся ситуации, а то я застрял в ней, словно крыса в лабиринте. Но да, в трёхмерном виде рассказ выглядел понятнее и был уже не таким плоским: над частным сектором недоформулированных банальностей теперь то и дело возвышались небоскрёбы ярких характеров и неординарных ситуаций. Я приподнялся ещё. Стал отчётливо виден профиль главного героя: это мужчина средних лет, актёр детского театра на Луне, где сегодня ввели новый закон, запрещающий обслуживание землян в общепите и запрещающий тем вступать в брак с селенитами. Итак, первое впечатление от рассказа было полностью обманчивым: в начальном его слое автору удалось внушить читателю, будто действие якобы происходит на Земле (и тот поверил), но нет, это Луна, забавно. Главный герой возмущён: он живёт тут с десяти лет (прилетел с родителями) и не считает себя "землянином". "Я уже пять лет у вас обедаю, что за идиотизм?" – возмущается Сыропятский. "Не надоедайте. От вас, землян, вечно одни проблемы", – под нос говорит бармен. Всегда спокойный актёр быстро закипает, ему не нравится то, что его вдруг причислили к землянам, он ненавидит Землю (и он никогда не доставлял никому никаких проблем, тем более в этом кафе, то есть бармен всё нагло обобщает и по сути врёт, искажает). Его родители были политическими беженцами, его детство было изуродовано Землёй, а теперь уже селениты выступают в роли угнетателей. "Мужик, да с утра везде так, – говорит ему официантка тихо. – По закону, если ты родился на Земле, то ты землянин, понимаешь?" "Но это же фашизм, геноцид!" – шёпотом восклицает потрясённый Сыропятский, рассматривая в голове возможные варианты будущего. Официантка разводит руками: мол, примите как новую данность; за что боролись – на то и напоролись. Сыропятскому хочется объяснить ей своё мировоззрение: мол, нога бы моя на эту ёбаную Землю не ступала, но, увы, в детстве таки ступала, и только по этой идиотской причине ему теперь не поесть на Луне нормально, ну что за бред!

Чем ближе было будущее, тем сильнее я разочаровывался в нём. Кто-нибудь другой мог бы написать целый роман про лунный геноцид бывших землян, но явно не этот автор: тому не до политики, хотя лично мне было бы крайне интересно узнать, что будет с тем актёром дальше. Где-то впереди замаячила сомнительная для героя перспектива вступить в Братство Земли, подпольную организацию, якобы желавшую вернуть землянам все права, но кто знает, какие у них были подлинные цели.

Заподозрив неладное, я приподнялся над рассказом ещё, вытянувшись над ним во весь рост, а потом ещё и встал на цыпочки. От неожиданной информационной перегрузки аж закричал и попятился, но наткнулся на стену непонимания; хотел записаться к терапевту, позвонил, но тот сам был на больничном, а я хотел только к нему. Поэтому мне не оставалось ничего, кроме как писать рецензию до конца – победного или трагического, пока не ясно, – и чтобы не свалиться с цыпочек, я, словно балерон на паузе, ухватился за стены и с трепетом в восприятии уставился вниз. Теперь было хорошо видно верхний слой рассказа – слава Богу, он вроде бы действительно был верхним, если технические умения автора не простирались ещё выше. Это была даже не Луна и даже не кафе, подлинное действие рассказа развивалось или даже развевалось где-то неизмеримо выше, пускай и подо мной, а не надо мной. Но на всякий случай я посмотрел наверх, поскольку мне показалось, что на меня что-то капает. И действительно, потолок слегка протекал. Раскрыв зонт, я спрятался под него и снова уставился на развевающийся подо мной рассказ.

Сонкт-вторая, сместитель, провеяж Дочат Лозахич – всё это ни о чём мне не говорило, но я отчётливо это принимал. Это была словно экскурсия в остановленное время, где временной поток уже давно прекратил извергаться из вулкана вселенной и превратился в статичную декорацию, а неолюди бродили по нему в скафандрах с запасом персонального времени, как по застывшей лаве. Сонкт-вторая работала сместителем, нет, точнее болела смещением Лозахича, но всё ещё работала, помогая небольшой частной группе археологов откапывать артефакты прежних эпох и изучать их. Именно она первой обнаружила того незадачливого лунного актёра, отмыла от грязи времени и тщательно описала, хотя часть его подноготной и осталась в буквальном смысле слова у неё под ногтями вместе с кусками характера и каких-то особенностей одежды и биографии ископаемого. Язык у него, к сожалению, отлетел и поведать о себе он ничего не смог бы даже после перезапуска, если бы Сонкт удалось получить разрешение на восстановление. "Бедный человечек", – умилялась, глядя на него, Сонкт. Все эти существа из остановленного времени казались ей ужасно забавными. Жалко их – такую цивилизацию обнулили. Особенно забавляли те, которые встали на вечную паузу в момент движения; таких называли "паузитами": например, у подруги Сонкт во дворе бежала на месте юная человечиха в спортивном костюме. Её дыхание никогда не сбивалось, пульс не менялся, она была обречена бежать так вечно, а в какой момент остановилось её сознание и действительно ли остановилось – уточнить не предоставляется возможным: контакт отсутствует. Просто в какой-то момент Тамаре показалось, что она в чём-то вязнет: как будто нечаянно ступила не на ту спортивную дорожку, не заметив надписи: "Осторожно, свежий асфальт! Не наступать!" – и всё, увязла на века. На всякий случай я попросил жену принести мне стремянку из кладовки, потому что мне вдруг показалось, что у рассказа может быть ещё один слой, полупрозрачный, полупризрачный, укрывавший его сверху словно желе или плацента. Уже три часа я сидел в коридоре, с хмурым видом ожидая своей очереди и между делом – и не без интереса – наблюдая, как люди вязнут в трясине жизни, влипая в случайные сюжеты. Где-то далеко за окном простиралась горная гряда, про которую ходили слухи, будто это на самом деле не гора, а огромное живое существо из другого потока времени. Для нас оно выглядело неживым и неподвижным: застывшей статикой на фоне динамики, а для себя – стремительно двигалось сквозь калейдоскоп пертурбаций, не замечая даже, что вокруг него кишит параллельная жизнь существ иного вида, причём тоже разумных. Оно было подобно змее и длилось около тридцати часов, если идти вдоль него спортивным шагом, принимая за гору. Одет я сегодня был под землянина, то есть обманчиво неряшливо, чтобы хотя бы издали аборигены принимали меня за своего и не принюхивались. В последнее время получалось так, что писал я в основном в коридорах разных учреждений, урывками, кусками, фрагментарно, хотя было время, когда я с удивительной усидчивостью по часу-два стучал по печатной машинке или компьютерной клавиатуре у себя дома, прерываясь только на посещение туалета в связи с учащённым мочеиспусканием, а однажды даже планировал написать замедленный рассказ гусиным пером, но, увы, на моём тернистом пути в те дни не попадалось ни одного гуся, и идея осталась нереализованноц, зато хотя бы без опечаток.

Я смотрел на всех этих людей в очереди и удивлялся: неужели им так хочется существовать, что для этого они готовы столько лет жить с одном теле, да ещё с одними и теми же именами и фамилиями? Я ещё хорошо помнил свой первый разговор с отцом на эту тему ранним утром 4 мая 1996го года, эта информация меня потом не раз выручала, поскольку, как впоследствии выяснилось, не каждый человек ею с рождения владел.

– Имена и отчества нужны людям для того, – сказал назидательно Константин Антонович, пристально глядя на копошащегося в его руках новорожденного сына, который словно перевёрнутый на спину краб удивлённо двигал конечностями, пытаясь осознать происходящее, – чтобы держать их индивидуальности в рамках дозволенного, ограничивать их.

– А дни рожденья им зачем нужны? – щёлкнула юная любознательность. – Одних имён разве недостаточно?

– Это для дополнительной фиксации, – вздохнул Константин Антонович. Пока сын ещё не начал самостоятельно делиться, его следовало тщательно проинструктировать. – Фамилии уже не так важны, они просто для украшения. Запомни: абсолютно все действия, Коля, направленные снаружи на нас, введены в эксплуатацию только для того, чтобы нас, таких как ты или я, ограничивать. И обязательно нужны даты рождения и даты смерти, чтобы с двух сторон нас как бы закреплять во времени. А имена и отчества нужны для закрепления людей в пространстве. Как бы крестом нас скрепляют в пространстве-времени; крестят. Ты с одной стороны шкалы – Николай, а с другой – Константин. А сверху и снизу – даты. Понимаешь?

– Кажется, понимаю…

Я, Николай 4.5.1996 Константинович XXXX, долго не мог поверить (но пришлось, ибо факты, факты!), что люди представляют такую огромную опасность для какой-то сверхмогущественной космической цивилизации, что их аж требуется приговаривать к индивидуальному развитию КАЖДОГО. И закреплять в определённых рамках. Я не мог представить, что случится со вселенной, если какому-то человеку вдруг удастся ускользнуть из-под принудительного ограничителя – зараза индивидуализма сперва распространилась бы по всему сектору, потом по галактике, а потом и вся ткань мироздания бы поползла. СНОВА! Опять давать вселенной имя?? Ну нет! Я недовольно заворочался в постели, стряхивая с себя перхоть нежелательных воспоминаний. Не для того меня сюда послали, чтобы я снова всё провалил.

Собственная индивидуальность агента давно уже была стёрта о время, а замене не подлежала, но его продолжали использовать под старым именем, хотя во вселенском реестре оно считалось недействительным. Тем не менее списывать такие опытные кадры из общего опыта не стоило, поэтому их донесения приходилось дополнительно описывать, а эти записи потом ещё и пломбировать на всякий случай и для каждой заводить отдельную ячейку, которую также приходилось наделять индивидуальными свойствами, присваивая номер по каталогу, чтобы в случае чего можно было бы на это событие официально ссылаться. Чтобы предотвратить катастрофу и не допустить тотальной индивидуализации, следовало максимально деиндивидуализировать каждую дополнительную деталь из прошлого, которая когда-то была описана предками. ("Если этого не сделать сейчас, тем сложнее будет всё откатывать назад, а ведь когда-нибудь снова придётся это делать" – именно сейчас смысл этой фразы может показаться непонятным, а потом сделаться понятным, но есть вариант, что эта фраза вообще куда-то уплывёт, то есть нет никакого смысла закрепляться за неё здесь и сейчас, хотя, как мы видим, кто-то уже вцепился в неё, как за спасательный круг, чтобы попытаться выжить в этом потоке; о боже, там многокамерная личность тонет!). Наделённые такими возможностями, мы, детрадиционализаторы, стирали из памяти эпох целые религии, оставляя на их пепелище только даты. Сама идея наделять действия значениями поначалу многим казалась еретической, но без этого все начинали путаться, поэтому и пришлось составлять словари с – на раннем этапе – всего двумя столбиками: "Действие – значение". Уже потом к этому добавилось и "наименование", и пошло-поехало, всё снова грозило расползтись по швам. Теперь приходилось по сути вручную всё это отковыривать, что вызвало большой спрос на низкоквалифицированную рабочую силу, из-за чего рынок труда тоже стал расползаться. Умение поймать идею и зафиксировать её каким-нибудь простеньким описанием стало цениться в обществе гораздо ниже, чем несколько веков назад, когда за одну идею или за групповое право на её реализацию могли бы сойтись в поединке друг против друга целые континенты. Потом всё это упростилось до так

Внезапно что-то сверкнуло, громыхнуло, закричало женским голосом: "Коля, Коля!", а я уже стонал где-то на полу возле любимого кресла, с запозданием понимая, что свалился со стремянки в тот самый момент, когда... когда что?..

– Коля, ты в порядке, ничего не сломал?

– Коля в порядке, – пробормотал я, про себя нервно думая: "Отстань, дура". Моя жена была невероятно глупа: на пенсии она всё свободное время посвящала садово-овощной зависимости, развивающейся на фоне родоплеменных отношений, исполняя роль собирателя в их фамильном клане охотников-собирателей, мужчины которого охотились в лесах и на окраинах бывших городов, пока женщины что-нибудь выращивали и собирали. Я же, пребывая на заслуженном отдыхе, предпочитал именно отдыхать, разгонять влипней или писать рецензии в тот журнал, в котором работал тридцать лет до выхода на заслуженную пенсию, хотя последнее у меня со временем получалось всё хуже и хуже: я с трудом улавливал смысл читаемых рассказов (а романы уже вообще читать не мог), но мои рецензии по-прежнему принимались и оплачивались. Пищу я предпочитал заказывать курьером, но иногда принимал и подношения жены и её родственников, которые относились ко мне как к социальному аппендиксу, а я к ним – как к существам, стоящим на низшей стадии развития. Тем не менее иногда мы взаимодействовали, а своему тестю я даже как-то купил заграничный шуруповёрт, которым он до сих пор пользуется.

– Сотрясения нет? – обеспокоено поинтересовалась жена и добавила тихо, но так, чтобы я слышал: – Впрочем, было бы что сотрясать.

Меня не задел этот нелепый постскриптум, добавленный ею скорее для себя, чем для меня. Ольга Александровна до сих пор не могла удержаться от колкостей в мой адрес, когда случайное событие вдруг соединяло в одном пространстве меня как личность и меня как мозг (в данном случае я упал и слегка ударился головой, а если бы я ударился ногой, то она бы никак не пыталась меня уязвить, ибо к ногам Ольга Александровна относится хорошо, не то что к мозгам).

Кое-как привстав, я попытался поставить вертикально и упавшую стремянку, хотя уже плохо помнил, на какой странице рассказа поскользнулся, но рецензию-то надо было дописывать. При поддержке ухмыляющейся жены я, кряхтя, снова принялся карабкаться по ступенькам, заново проходя рассказ слой за слоем и теперь понимая его немного лучше. Пролетел мимо Луны, миновал провеяж и... ничего.

– А ты хоть видишь, что там написано? – с сомнением в голосе поинтересовалась Ольга Александровна. – Ты нахрена так высоко забрался, дурак старый? Свалишься же снова.

Я бы мог сказать ей, что она ничего не понимает в современных литературных техниках, а также поведать о трудностях, с которыми теперь сталкиваются рецензенты и простые читатели, но я не стал – всё равно не поймёт. Хотя, например, когда мне нужно было соблюдать строгую кабачковую диету для написания другой рецензии, – к этому она отнеслась нормально и трое суток готовила мне кабачки в разных видах. Но когда дело касается мозга, а не любой другой части тела, моя жена становится более агрессивной, поскольку её собственный мозг весьма примитивен и не выносит упоминания никаких других функций этого органа, кроме обработки самых примитивных инстинктов, которая между ними, примитивными, вслух даже не обсуждается, просто воспринимаясь как должное. Книги она читает исключительно однослойные, да и те в клозете Одно время она выдирала прочитанные листы и прямо там ими подтиралась, я ругал её потом неоднократно за это и принудил перейти на туалетную бумагу, хотя она и называет это "напрасной тратой деревьев".

Итак, снова забравшись на стремянку, я смотрел сверху на знакомый мне рассказ, чтение которого так внезапно прервалось, но никак не мог разглядеть, на каком месте прервал его изучение. Смутно вспоминался пешеходный переход через сюжетную линию от увязшей спортсменки к агенту со стёртым именем и к чему-то словарному, а иногда даже сверхсекретному. С усилием ухватившись за эту мысль, я крикнул жене, чтобы держала стремянку покрепче, а сам залез на смотровую площадку и начал медленно распрямляться, словно складной метр на узком горном плато. Увы, до конца мне распрямиться не удалось – затылок и шея упёрлись в потолок. Я внимательно всмотрелся в рассказ, над которым что-то клубилось, и крикнул жене: "Листай!", а сам одновременно с этим как бы расфокусировал своё восприятие, чтобы охватить взглядом как можно больший объём текста. Обратите внимание на усложнившиеся писательские стратегии (о время!, везде ты вносишь свои коррективы!), уважаемая редакция, и представьте, как сложно мне теперь помогать вам отфильтровывать издательский портфель или отбирать книги для рецензий на свой выбор. Купишь сейчас книгу – и не можешь понять, про что она и зачем написана. Как будто ни о чём с первого взгляда. А присмотришься – и случается, что она как бы раскрывается перед тобой, словно кочан капусты. И тогда становится видна задумка автора, но лично я не сторонник всего этакого и не считаю, что нужно так глубоко прятать содержание за форму, как, например, автор данного рассказа. Это убивает сам дух нашей русской литературы, как мне кажется. Никакого драматизма практически, никакого развития сюжета или характеров. На втором уровне проглядывал интересный сюжет про актёра, но многие ли, не считая меня, заметят тот слой рассказа? Не уверен.

Искренне Ваш, Н. К.

***

– Он же реально поехавший, таких усыплять надо и...

– Ой, опять завёл старую шарманку, – бросила ему из-за соседнего стола Людмила Вениаминовна, корректор. – Тебя бы в президенты – ты полстраны усыпил бы.

Ванутов с шумом развернул кресло в её сторону.

– Ну и усыпил бы, стране бы это только на пользу пошло! А то из своего кармана приходится какому-то пенсионеру платить, потому что главред...

– Ой, да вы вообще не скидываетесь, а мне ста рублей раз в квартал не жалко, он смешно пишет.

– А вот близким его, боюсь, не до смеха! – не унимался Ванутов. – Вы читали, как он про жену пишет? "Низшая стадия развития", говорит. А сам он что – сверхчеловек какой-то?? В редакции говорят, что он нормальный был раньше, но я этого уже не заметил, он ещё до меня поплыл.

От нервного возбуждения Ванутов аж поднялся, словно выдавившись из кресла; из-под воротника рубашки, туго обхватывающего жирную шею, повалил пар. Отовсюду уже раздавались тихие звуки протискивания, словно из всех щелей в редакцию теперь пытались пролезть коридорные. Саше захотелось уменьшиться, и он сделал это: стал младше на сорок девять лет. Теперь ему снова было девять, и он еле сдерживал слёзы перед семейной комиссией.

– У всех дети как дети, а у нас непонятно кто, – причитала мать.

– Чё ты всё ревёшь, как баба? – наседал отец. – Тебе в армию скоро, через девять лет, а ты...

– Ты бы хоть раз объяснил, что тебе от нас нужно! – властным жестом призвав всех молчать, вмешалась бабушка. – Скажи, чем ты недоволен; каковы твои требования к родителям?

От ужаса мальчик всхрапнул, его затошнило, вырвало на ковёр – довольны? Сашу только недавно освободили из горилльего плена, точнее горилла сама его решила отпустить, и до сих пор он всего боялся и часто плакал, а строгие родители не верили, что за гаражами есть царство горилл, и наказывали мальчика ещё больше вместо того, чтобы любить его. Когда отец с бабушкой постфактум тащили Сашу за гаражи, чтобы доказать, что там нет никаких горилл, он визжал на весь двор и вырывался, а ведь ему было уже почти одиннадцать. Может, горилл там действительно нет (ушли в любую сторону по горизонтали), а может до сих пор прячутся под гаражами (ушли вглубь земли), – проверять это не очень хотелось. Его бесило, что рассказы, которые он пытался писать, никогда не заканчиваются и порой прорастают один в другой, вот и сейчас история про горилл уверенно прорастала из нижней части другого рассказа, воспоминания о котором в свою очередь делались всё тусклее и тусклее, словно того никогда не существовало. Он назвал этот метод "техникой проращивания" и добавил примечание, что метод достаточно опасный для текста, не каждый писатель сможет с ним справиться и в случае необходимости резко остановить пророст. Он сам, по крайней мере, не смог. Ни разу. Все такие куски потом приходилось просто удалять, их нельзя было использовать для чтения. Своё сочинение Андрей воспринимал уже как многоярусную грядку: стоило на год отлучиться, – и всё, блин, проросло. Но на этот раз среди этой поросли проглядывало что-то интересное, недостойное удаления. И в то же время оно было каким-то пугающе скользким: оно одновременно и пугало, и скользило, ускользая. Но на всякий случай проросшую историю следовало как-то закрепить, и Андрей, предельно сконцентрировавшись, сделал это.

Рассказ 3. Королевство горилл в Загаражье

Но дальше дело не пошло. Вместо рассказа про горилл пришлось вставлять другой.

С течением лет, с которым я уже устал бороться, за бортом моего внимания постепенно не осталось ничего, о чём я мог бы сказать, что мне жаль с этим расставаться. Моя рабочая деятельность этому дополнительно способствовала: она находилась на самой периферии моих интересов, и я редко чувствовал необходимость вспоминать о ней в нерабочее время. Но меня постепенно начинала раздражать неэффективность тех алгоритмов, которые были навязаны мне руководством. Вот и в этот день я опять почувствовал на своих плечах всю тяжесть предстоящего разговора со своими подчинёнными, который уже неделю висел надо мной, как люлька с ребёнком над самым краем пропасти, и я – как бы глупо это ни звучало – в конце концов не выдержал, сорвавшись вниз вместе с этой самой люлькой. Помнишь, мы втроём говорили об остатках традиций в людских жизнеобразованиях у меня на кухне? Когда через пару десятков лет после этого разговора я случайно обнаружил Юлю на одной из дальних полок бытия, свёрнувшуюся как эмбрион и припорошенную тальком, я, честно признаюсь, слегка расчувствовался от воспоминаний и даже немного всплакнул, когда, сам не знаю для чего, решил её протереть краешком своего шарфа – возможно, мне снова хотелось увидеть тот радостный блеск её глаз, что хранился в моей памяти с тех пор, когда мы одновременно признались друг другу в любви. Но что-то пошло не так, и в какой-то момент мы с ней покатились как два уробороса по склону жизни, цепляясь друг за друга то верхом, то низом, словно два броненосца, на бегу меняющиеся бронёй ради выживания семьи как ячейки общества. Конечно, на самом деле всё это выглядело не так сложно, как я описываю. На самом деле всё было куда банальнее: в связи с форс-мажорными обстоятельствами я потерял работу и веру в себя, Юля же наоборот устроилась работать и впервые в жизни в себя поверила, а между нами, как срывающийся во время представления канатоходец, висел наш сын Руслан. Бедный мальчик. Его индивидуальность несколько раз откреплялась, пока мы с Юлей катились в нашем бесконечном конфликте, и лишь когда мы чуть замедлялись, чтобы передохнуть и по-быстрому перекусить, то извиняюще целовали его в лобик и приклеивали туда наслюнявленную бумажку с его именем, чтобы он не потерялся в этом хаосе будней, где всё бесконечно трансформировалось.

Итак, мы медленно въезжали в студию на финальных титрах или может быть не на финальных, но я этого еще не осознавал. Я сам держался почти за самый их конец, когда-то бывший началом – просто мы теперь ехали наоборот, а может это вообще были не титры, – я уже ничего не понимал. В общем, все радовались и куда-то въезжали, порой сидя на каких-то перекладинах, а порой – верхом на гигантских буквах, оседлав их словно диковинных животных на карусели. Теперь мы делали то же самое, что и раньше, но в обратном порядке, то есть не удирали, а просто нас сносило к точке ноль через реверс. Меня немного тошнило, кого-то ещё рвало, и нам иногда делали укол противорвотного в мышцу на всякий случай. Кто-то стонал, кто-то кричал в бреду, а кто-то от восторга. Меня, Олега и тренера послали поперёк всего, назад, чтобы мы нагнали Ирину Горияснову, курьера-дальнобежца, на огромной скорости пытающуюся доставить срочную депешу на вступительный пост, – мы должны были её нагнать и сообщить, что всё уже закончено, – можно расслабиться и присесть на перила, не надо уже никуда бежать и ничего доставлять. Я смутно помнил, что когда-то мог просто ходить, не только бегать, но не помнил, мог ли я делать это произвольно, по призванию или по рождению. Сейчас же мы возвращались с фронтовой линии во вторую фронтальную, то есть в город, въезжали туда верхом на длинном суставе, извините, составе, дизайном напоминающем бронепоезд и, да, начальные титры какого-то фантастического фильма. Все смеялись, радовались. Я быстро печатал письмо родителям, сидя на огромной пушке, – отправлю позже, когда сеть появится. Мне уже хотелось спать, если честно, но все остальные бодрствовали, а выделяться я не пробовал никогда: повышенная рельефность – это был не мой профиль. В конференц-зале я заметил Романова и кивнул ему, а повернувшись увидел Толстожуева в инвалидном кресле и в очках. С Романовым они когда-то были приятелями, но, видимо, давно не общались, и подойдя к Толстожуеву я поздоровался, а потом кивком головы показал на Романова в третьем ряду: мол, смотри кто сидит. Может, Толстожуеву было неприятно увидеть того, из-за кого он потерял возможность ходить, я не знаю, не уточнял, но мне показалось, что он слегка поморщился, когда я подвёз его динамичное кресло к чужому статичному.

– Какие люди! – немного театрально воскликнул Романов. Он совсем недавно вернулся с орбиты и еще окончательно не оземлился – одна из его рук словно до сих пор жила в невесомости. – Давно здесь?

Разнервничавшись, Толстожуев вдруг достал откуда-то циркуль и резко кольнул им себя в бедро. Эта привычка жила с ним со школы: когда он готов был вскипеть, то тыкал себе циркулем в ногу, чтобы резко остыть, не вскипая. Если бы он не сделал этого сейчас, Романову бы явно не поздоровилось. В последнее время я часто куда летал, точнее готов был лететь, но рейс в последний момент отменяли, и я застревал в аэропортах и во снах, – вот и сейчас произошло очередное застревание: наш поезд застрял на самом входе в тоннель или наоборот при выходе из него – смотря с какой стороны посмотреть, ибо состав был обрамлён локомотивами с обеих сторон: как электричка или сказочно-абсурдный Тяни-Толкай. На всякий случай я заказал себе кофе, и пока пил его, поезд наконец поехал. С ленивым интересом я наблюдал через мокрое от дождя окно, как проплывают мимо знакомые очертания реальности, но все расплывчатые, словно медузы под слоем тающего льда. Но когда передо мною вдруг проплыл слева направо какой-то вертикальный контейнер, в прорези которого мелькнули человеческие глаза, я насторожился. И ещё один такой. И ещё. Я не мог сообразить, за что все эти люди туда заключены: то ли их наказывали, то ли они находились в карантине.

– За что они там? – как бы между делом поинтересовался я у проводника.

– Кто? – удивился тот, останавливаясь.

Я пожал плечами. Действительно, вопрос был уже неактуален: за окнами мелькал обычный провинциальный пейзаж. С пониманием, как мне показалось, кивнув, проводник удалился, а я задумался: насколько же быстро порой всё мелькает, что даже ответы на, казалось бы, важные вопросы становятся неважными за такие короткие сроки. Мне показалось, я нащупал интересную мысль и быстро нажал кнопку вызова, чтобы мои исследователи срочно доставили контейнер для сбора мыслей. Но пока его доставляли, я уже забыл ту мысль, которая показалась мне интересной, однако осталось ощущение, что речь шла о скорости восприятия на разных участках времени и пространства. Она, скорость, была какой-то чересчур уж произвольной, а иногда казалась даже субъективной, что определённо могло мешать правильному пониманию каких-то внешних процессов и выстраиванию моего взаимодействия с ними. Возможно, я способен был бы решить некоторые из этих проблем, если бы успевал их обдумать, но, увы, снова не успел. А если бы у меня был, к примеру, пульт, через который я мог бы регулировать уровень понимания всего, то есть включать этакую подсветку для смыслов, наделяя каждое значение дополнительным пониманием, решить эти проблемы мне было бы ещё легче, но увы, увы…

Сейчас я уже плохо помню, для чего я вообще посетил ту школу, в которой когда-то провёл несколько лет своей жизни, набираясь ненужных мне знаний, но сам образ взрослого меня с какой-то папкой в руках, продирающегося через толпу школьников и школьниц к выходу, до сих пор хранился в моей памяти, как один из самых ярких. В какой-то момент мои попытки выйти наружу обрели околоэротический характер: мне показалось, что две акселератки из старшеклассниц (одна из которых была даже выше меня), тоже пробивающиеся к выходу вместе со мной, пытаются неосознанно, инстинктивно со мной заигрывать: загадочно улыбаются, иногда как бы случайно касаются бёдрами, но никогда не намекают на что-то большее. В плейере у меня, помнится, играла какая-то духовая музыка, что как бы придавало дополнительный налёт торжественности всему происходящему. Вышли из помещения мы почти синхронно, и, улыбаясь друг другу, долго двигались параллельно до самого угла здания, словно были одной компанией: я с папкой в центре и две симпатичные девчушки по моим краям. Потом, в теории, наши пути должны были разойтись, но когда я увидел перебегающего тропинку жука, то чуть замедлил свой шаг и вынул из ножен саблю на всякий случай, готовясь в случае чего защищаться и защищать своих дам. Жуки сегодня казались мне какими-то чересчур уж большими, да и трава вокруг школы очень быстро росла и напоминала к обеду уже какие-то мясистые заросли фиолетового цвета. Мимо прошла группа рабочих, несущих на плечах длинную, как анаконда, гофрированную трубу или чью-то кишку.

– Жуки… не крупноваты ли? – уточнил я осторожно.

– Да вроде обычные.

Рассказ 4, родопламенный (вдох/выдох)

В ноябре мы с папой решили наконец посетить Санкт-Петербург, чтобы посмотреть на разводящиеся мосты, изучить музеи и старую архитектуру. Дирижабли туда оказались дешевле паровозов, а летели быстрее, поэтому отец принял решение добираться до Петербурга на двух пересадках дирижаблями. 12 декабря мы наконец вылетели, но в какой-то момент порыв чудовищного ветра зашвырнул наш аэростат в малоисследованный лес посреди Уральских гор, и вот уже три месяца мы жили в случайно обнаруженной пещере, заранее кем-то обустроенной и словно поджидавшей именно нас: меня и папу. Все остальные пассажиры и экипаж выпали где-то в другом месте, и больше мы их никогда не видели.

Отец время от времени уходил на охоту, потому что продуктов мы с собой взяли мало. Однажды он ушёл за лесоперевал и не вернулся. Позже в его вещах я обнаружила зачатки книги "Встречи с интересными людьми в лесу" и начала их изучать на предмет возможности дальнейшей публикации. Первая такая встреча была озаглавлена как "Мужчина с пылающими мечами" – по показаниям отца, тот просто прошёл мимо, но с таким видом, будто шёл по чьему-то следу. Вторая случайная встреча оказалась для меня гораздо более полезной: так, однажды, когда я сидела перед камином и попивала чай из рябины, в дверь вдруг кто-то робко постучался. С большим трудом, но я открыла. Вернулся мой папочка: измождённый, безбородый, с двумя трупами зайцев на плече. Мы обнялись, он быстренько перекусил и принялся сбивчиво рассказывать, как ему удалось сбежать от таинственного лесного племени, захватившего его в плен. Сперва его речь была нечленораздельной, словно он захлёбывался, а обильное использование жестов и мимики намекало на то, что за все эти дни он отвык от человеческой речи и больше жестикулировал там и корчил рожи, чем говорил. Когда-то это был мужчина с изюминкой, но сейчас скорее напоминал мужчину-изюм, хотя с каждой минутой словно набирал влагу из окружающей среды, превращаясь в виноград.

Итак, устроившись на диване, я внимательно созерцала ту пантомиму, которую разыгрывал передо мною папа. Через движения, гримасы и уханья он старался передать мне всё: как заблудился, как попал в плен к лесному народу, как сбежал. Наблюдать за этим было интересно, и я надеялась, что отец сможет всё это отразить и в своей книге про встречи в лесу. Сначала он метался в центре комнаты, рыча, катаясь по полу, плача и выкрикивая: "Нет, не надо, я ведь человек!", и я мало что понимала, но постепенно чёткость изображения выросла, и можно было ясно видеть всё происходящее с ним в режиме "камера сверху". Сперва отца связали и бросили в загон для скота, приняв за диковинное двуногое животное породы tuskliy, но потом, когда он вдруг проявил зачатки разума (в понимании аборигенов), "научившись" есть ложкой, а не руками, к нему вдруг воспылали научным интересом жёны сыновей одного охотника. Они принялись регулярно кидаться в него фруктами и овощами, чтобы проверить, различает ли он их и как будет употреблять в пищу. Папа скакал по комнате, грызя невидимые яблоки, измазанный соком невидимых помидоров, а потом у лесных жителей должен был состояться какой-то глобальный праздник с песнями и плясками, и именно там у отца выпал шанс себя показать. Видя его удивительные способности, жёны сыновей охотника убедили учредителей концерта позволить их подопечному исполнить песню и танец, и хотя папа никогда раньше не пел и не танцевал, он ухватился за эту возможность, как за спасательный круг. "Только имейте в виду, – на языке гримас, жестов и звуков объяснила ему Чэ, – что наши люди обожают крики и грохот. Ваш танец должен быть очень яростным, экспрессивным, эмоциональным: как бег по минному полю. Кричите на вашем языке всё, что в голову взбредёт. Они вас не поймут, но если им понравится, то начнут даже подпевать или пританцовывать. И если жюри вас высоко оценит, то наша борьба за ваши права окажется не напрасной и вас, возможно, даже отпустят. Удачи вам".

И вот наступил день праздника. Действие происходило в центре деревни, перед кострами и шатром верховного правителя. На вертелах жарились яки, из кувшинов лилось вино – словом, народ искренне радовался событию. Наконец объявили выход папы. Тот решил действовать спонтанно, экспромтом, хотя поначалу и стеснялся. "Ааааа! Ыыыы!" – кричал он всё громче, яростно раскручивая тело в припадке танца. Аборигены поначалу смеялись, но кто-то вдруг начал хлопать в ладоши, кто-то притоптывать, а кто-то робко шептать "Ыыыы", как бы не решаясь прилюдно подтвердить зажигательность иностранного танца. А папу уже завертело вовсю, он начал вставлять целые строки на человеческом между нечеловеческими воплями. "Ненавижу вас всех! – кричал он, стараясь при этом держаться какой-то экзотической мелодии. – Гады, гады, за что вы так со мной?! Ааааааа! Ыыыыыы!". Он вертелся как дервиш, вздымая пыль, и закатывал глаза, как шаман, он пинал черепа и кастрюли и орал как резаный. Всё это вызвало массовый мистический транс у племени, они тоже принялись кружить и всё крушить вокруг и рядом, орать и подпевать, а папу совсем понесло. Он скакал по руинам лагеря, вопя: "Ы! Ы! Ыыы! Мёрт-вы-е уг-лыыы!", сам не ведая, что это означает. Стоял такой грохот, что отцу было непонятно, то ли это аплодисменты, то ли горы осыпаются. "Ы! Ы! Ыыы! Мёртвые углыыы! Мёртвые углыыыыыы!" – вопил он, скача по деревне и изредка взвизгивая от случайного соприкосновения с везде разбросанными углями от костров. Это определённо был успех, фурор. Так думал он.

Когда папа наконец пришёл в себя, вся деревня валялась в беспамятстве – лишь он один всё ещё ползал и хрипел на бесконечном повторе зажигательный припев про углы, да Император тайги, закатив глаза, корчился на спине возле трона в затихающем приступе глоссолалии. Все декорации сгорели, горели, догорали, тлели, дымились.

Именно тогда папа и сбежал.

– Ах да, дочка, – добавил он

Завершив наконец свою удивительную историю, отец поинтересовался моим самочувствием. Я развела руками: да всё такая же тугодумка, а потом помахала пальцами, как крылышками: но мне здесь нравится. Тут, на плато,

– Я забыл сказать тебе само

Презентация книги проходила успешно. Андрей уже завершил свою речь и, спустившись со сцены, раздавал автографы. Какой-то фанат прятался под столами в костюме гориллы, чем бесил группу поклонниц в тёмных очках из первого ряда – он показывал им указательный палец в чёрной перчатке, вертел им и хихикал.

– Расскажите, пожалуйста, какой техникой вы пользовались при написании книги?

Рассмеявшись, Андрей признался, что не только каждая глава, но и вся книга писалась по тщательно продуманному плану, то есть все смыслы двигались исключительно по заранее проложенным трубам. Это бы удалить, но не буду, – удивлённо прочитал он из распечатанного синопсиса своей презентации. – Нет, удалять, пожалуй не надо. Хм, извините, сбился. – Он снова радостно взирнулся (?вернулся радостным взором?) к затихшей от резкой сбивки толпе поклонниц, столпившихся в центре книжного магазина. Те всколыхнулись, задрожали, по ним словно прошла рябь, и они снова перестроились на бодрый лад, как бы легитимизируя имитацию отсутствия сбивки. Мы же советовали это удалить, почему это осталось? Непонятно.

– Ну да, мне тоже не понравилось.

Яне тоже книга не понравилась. К той опять что-то прилипло, но уже потом; вначале книга ей нравилась, а затем Яна, еле сдерживая рыдания, покинула презентацию, хотя до этого находилась в первом ряду буклидерш. Что-то было не так с Яной! Однажды ей вообще приснилось (или это было на самом деле?), что к ней пристал экспонат музея и, имитируя живой современный организм, угрозами (рычанием и пощипыванием) убедил девушку вывести себя из здания и позволить сбежать (кажется, это был чукотский охотник семнадцатого века, что ли). А что касается книги... С самого начала Яне казалось, что та не имеет чётких границ и что в её главы можно заворачиваться как в пряжу, которую разматываешь и случайно в ней запутываешься. И ей нравилось заворачиваться в это состояние, особенно за рюмкой вина зимним вечером, когда дети уже спали, а муж гонял танки по монитору, и вдруг автор признался, что текст написан по строгому плану, а она всегда на каком-то уровне наивно верила в то, что книга эта – из числа автогенок, современных автогенерируемых книг, создаваемых по запросу читателя, но нет, она перепутала "капустницу" с обычной книгой, случайно взяв не ту со стеллажа (или, может, продавец в книжном всё перепутал, или даже намеренно так поставил, подонок) и развернув.

– Но я забыл сказать самое главное, дочка. Это лесное племя... оно на самом деле скорее пламя, чем племя; лесное пламя, которому наши, земные антропологи могли бы дать название "родопламенного племени" или родопламенитов. Когда я попал к ним в плен, на самом деле я изначально попал в пламя, в свет, на тот момент действительно казавшийся мне изначальным: голодный, печальный, заблудившийся, неспособный вернуться к дочери, я вдруг увидел вдалеке за деревьями свет и побежал к нему, и забежал в него, и закричал от внезапной чрезмерной яркости на арене своего мозга. Но в этом пламени я не горел, это был просто свет, а не огонь. Какие-то тени подбежали ко мне и надели на глаза устройства наподобие сварочных очков (тут бы Яне задуматься, почему часть поклонниц на презентации была в тёмных очках, но она не успела), и тогда он понял, что находится под тёмно-красным солнцем на какой-то другой (а возможно и той же самой) планете, а гуманоидные светящиеся аборигены запирают его в специальной светопротекторной клетке, в которой, судя по грязным тарелкам в углу, он был уже не первым посетителем. Местные относились к нему хорошо, чем-то регулярно подкармливая, но он предал их доверие, прервал их научный опыт, поверил не тем людям, и во время какого-то крупного праздника (эх, мне бы закрепиться в этом состоянии, когда я могу делать для себя какие-то выводы где-то под самой книгой, чтобы иметь возможность изредка откладывать там сноски и хотя бы через них давать о себе знать, чтобы лечащий врач понял, что слабительное помогло, что произошёл реальный прорыв на многих уровнях, ему поставили внутримышечно два куба на всякий случай, но у тех сорвало грани, и примечание просочилось наружу, а потом через образовавшуюся щель утекло в приёмную, из которой я устроил воистину "праздничный" побег или погром, с воплями про какие-то нелепые "мёртвые углы" вырвавшись из клетки и временно лишив здоровья почти всех аборигенов, словно подпитавшись их коллективной энергией для решающего прорыва. Кто-то изредка пытался преградить мне путь, чтобы не дать уйти, но в своём сверхсилии я легко освобождался от подобных помех, смахивая этих существ с пути, как отживших своё энергетических клопов, наивно пытающихся подзарядиться от убегающего живого аккумулятора с прикреплённой к нему взрывчаткой с неизвестно где спрятанным детонатором. Внимание: до конца книги осталось несколько минут, возможно (но не факт). Пока кто-то в зале пытался понять принцип действия детонатора, кто-то другой вызывал полицию, но там лишь посмеялись над звонком, ведь, мол, это обычный магазин, а не неблагонадёжный, какому идиоту может понадобиться сооружать взрывное устройство для непонятно кого с непонятной причёской, прячущегося теперь в мёртвых углах междустеллажья? Перед Андреем застыли в страшном напряжении несколько девушек в тёмных очках. Это посланницы пламяплемени, а их очки – со специальными светофильтрами, чтобы воительницы могли лучше видеть в темноте (для них наш мир очень тусклый, неяркий, нуждающийся в непрерывной подсветке). Внимание: все должны срочно эвакуироваться, не забудьте.

– Ну конечно же нет! – рассмеялся Андрей в ответ на следующий вопрос.

– Итак, ваше знаменитое "сочинение" наконец дописано, – поднялась со стула Галина Венедиктовна Полуярцева, второй кассир на фабрике валяной обуви г. Новые Узлы. – Как вы себя чувствуете? Для вас это обычное завершение литературного процесса или как после экстренного торможения или даже опорожнения?

– Хаха, ну скорее первое, чем второе, но, знаете, в голове немного до сих пор бурлит иногда. Как в животе, хахаха.

"Наблюдается бурление внутри головы", "словно пузырится ликвор" – быстро делали пометки студентки и редкие студенты.

– Ну ладно, пора собираться, – Андрей Валентинович встал. – Автографы ещё нужны кому, нет?

– Да вроде все взяли.

– Нет, подождите! – раздался дребезжащий голос из глубин зала, словно старый робот заговорил откуда-то из-под полы, изподполист.

Все замерли, хотя и до этого уже замирали, а потом снова отмирали, словно их то запирали, то отпирали по спирали какого-то внешнего алгоритма.

– Чего ждать? – рассмеялся Андрей. – Вы за автографом? Опоздали: я уже ручку спрятал.

– У меня свойяя-а-а… – прохрипел приближающийся изподполист.

Зал застыл. Все посматривали то на неизвестного гостя, то на АВ. Они видели, что тот несколько напуган возможной разгадкой внезапной загадки, да и детонатор пищал всё чаще и чаще, призывая собравшихся немедленно покинуть зал.

– Вы меня наверное забыли, а я вас до сих пор помню, – продолжал дребезжать аноним, тряся перед собою ручкой. Он был одет в надвинутую на глаза соломенную шляпу и грязный серый плащ до пяток, а подбородок прятал под синий шарф, так что наружу торчал только нос: сизый, спившийся.

И незнакомец одной рукой снял шляпу, а другой потянул вниз шарф, являя миру своё лицо. Однако никаких удивлённых возгласов не последовало, и даже в глазах Андрея не мелькнуло ни капли узнавания. Срывание всех покровов не произвело нужного эффекта. Зато фанат в костюме гориллы вдруг подбежал к гостю и присел на полу справа, словно собака, признавшая старого хозяина, который много лет считался отсутствующим, утерянным, совершенно потерянным, находящимся в беспамятстве, в коме. За гориллой потянулись и буклидерши, таким образом словно формируя личную армию анонима. Андрей побледнел и вдруг как-то засуетился, хотя при этом стоял на месте.

Странный гость выглядел как бомж, но в глубине его серых глаз словно тлели остатки интеллекта – не так чтобы очень высокого, но по крайней мере гуманитарное образование там точно угадывалось, то есть о полной умственной отсталости говорить пока не стоило.

– Не узнали меня? – усмешка повисла на трясущихся губах анонима.

Но мозг Андрея уже опознал этого фонового человечка из своей прошлой, постфронтовой жизни. В те дни он не придал тому дополнительных значений и полностью вычеркнул из памяти, не подозревая, что человечек этот снова вынырнет перед ним на данном отрезке будущего. Робкий и застенчивый, Андрей принёс зародыш своего сочинения на какой-то писательский семинар, про который где-то прочитала мама. Он очень стеснялся, поскольку никогда не посещал подобные мероприятия и вообще не размышлял всерьёз о публикации или просто обсуждении своего сочинения, но мама уверяла, что он пишет очень хорошо, и в конце концов он поддался на уговоры. Живые писатели приятно удивили Андрея: заматеревшие от собственного профессионализма, они бродили по помещению библиотеки, обсуждали что-то приватно или даже публично, курили, смеялись, заигрывали друг с другом, менялись книгами, давали полиграфические советы. Покрутившись среди них как придурок, с двумя потёртыми тетрадками подмышкой, Андрей хотел было сбежать по-быстрому, пока его не заметили, как его тут же ухватил за рукав свитера какой-то бородатый писатель в костюме и галстуке – явно профессионал.

– Слышь, парень, а ты кто? – поинтересовался он дружелюбно. – Новичок? Дай-ка посмотрю, что там у тебя, – Андрей не успел опомниться, как стоял уже без тетрадок. – От руки до сих пор пишешь? Молоток... молоток... молоточек... – бормотал он, одновременно пытаясь вчитываться в начало сочинения. – Тааак... Слушай, парень, ты очень странно пишешь, так писать не надо – это я тебе сразу скажу. Я, короче, возьму это с собой, ты же не против?, а через неделю я тебе своё мнение выскажу и дам рекомендации, что делать дальше, понял? Или не делать. Но скажу. Ты как-то не по правилам пишешь или мне показалось, но может удастся куда-то пристроить; короче, я погляжу; бывай, – и, уставившись в тетрадки, как на компас, он удалился в неизвестность, что-то озадаченно бормоча себе под нос. Лишённый единственного экземпляра своего двухтомного сочинения, Андрей какое-то время чувствовал себя словно разряженным и не мог сдвинуться с места. Затем наконец он понял, что делать ему здесь больше нечего, и ушёл домой, надеясь, что тот писатель не потеряет его тетрадки. С одной стороны, ему определённого стало легче – как воздушному шару, скинувшему надоевший балласт, а с другой – он всё ещё ощущал внутреннюю связь с сочинением, словно между ними до сих пор была пуповина по этому, как его, блютусу.

Теперь и Яна могла бы вернуться, зная, что вся правда должна вот-вот выплыть наружу. Но уже начинал осыпаться потолок, на головы собравшихся падали куски извести и пластика, поэтому все понемногу расходились, а кто-то даже разбегался, и Андрей надеялся, что намечающийся скандал удастся спрятать хотя бы под сноску. Присев между стеллажами, он попытался аккуратно извлечь её и заполнить, но поезд или что-то ещё вдруг дёрнулось, и заготовка упала куда-то вниз, а потом ещё и с лёгким грохотом покатилась вглубь под наклоном. Уцепившись правой рукой за настенную скобу, Андрей что есть силы свесил ноги в люк, сбросил их туда как можно дальше и самозакрепился, а левой рукой принялся шарить в отведённом до этого месте, пытаясь нащупать выроненную сноску. Но рука оказалась слишком коротка для успешного выполнения задачи, и вскоре он разочарованно открепился и вернулся в салон, угрюмо подпирая локтем подбородок. Заготовки для сносок требовали достаточно много игровой валюты, то есть были дорогими, и не каждый готов был набирать их с запасом. А теперь... ну, придётся забыть про сноску..

Неожиданно всё вокруг заволокло жёлтой пеленой, отовсюду хлынула зелёная пена, и я с ужасом понял, что скоро вся моя прошлая, основная на тот момент жизнь будет смыта этой дезинфицирующей желтизной и укрыта мягкой пеленой зелени. Доступа ко мне не будет ниоткуда, кроме самых экстренных случаев, когда нотариус будет давать ограниченный доступ узкому кругу лиц из числа родственников.

Определённо, я бы не назвал своё путешествие на эту планету лёгким. Оно было крайне тяжёлым, словно мой живот был наполнен ртутью, переполнен, я аж подсвечивался серебром изнутри. Попытался зарыться в песок Подкроватья, но тот вдруг стал каким-то спрессованным, словно поролоновая губка, и не хотел принимать меня, и я в итоге оказался прижатым чем-то к чему-то. Лёжа под этим страшным, нет, скорее странным прессом, я тем не менее не желал, чтобы до меня доносили что-то понятное, чтобы меня возвращали. В Загаражье было хуже, гораздо хуже, чем в Подкроватье. Но было уже поздно: я вспоминал, что когда-то у меня была дочь, и видимо сейчас она открыла саркофаг со мной через нотариуса и хотела у меня что-то узнать. Например, пароль от домашнего сейфа.

Женский голос, казалось, раздавался отовсюду; я не понимал, как такое возможно. Но я слишком уж давно не видел Галину, а за это время характеристики моей дочери могли измениться. С огромным удивлением я узнал, что всё это время она провела в секте атарактиков, ведущей непримиримую борьбу с органикой и постепенно заменяющей свои органы и части тела искусственными. Она даже теперь пахла как-то искусственно, словно была покрыта кутикулой, и поэтому-то я не сразу узнал её. Одно из искусственных ушей (кажется, левое) слегка отклеилось и неприкаянно болталось на ветру, как бы символизируя беспечность хозяйки.

– Папа, зачем ты туда спрятался? Как ты туда вообще залез?... Боже, дай руку! Мама, он под кроватью всё это время лежал, представляешь?!

Вцепившись пальцами в сетку кровати, а ноги вставив между прутьями, я повис под кроватью как лемур на дереве, и мне хотелось надеяться, что теперь меня не видно. Но долго так продолжаться не могло: я грузно упал в пыль и был выпущен на волю. По моему халату стекали околоплодные воды, мне было нехорошо и страшно. В одном ухе что-то орал голос рожающей матери, а во втором эпизодически раздавался мерзкий высокочастотный свист, словно акушерка дула в свисток, давая моей матери какие-то специальные команды. Заградительные барьеры были уже отключены, сняты, в теории мне можно было выходить наружу, но я ещё не решался. Я не хотел снова кому-то навредить, боялся ненароком уничтожить что-то мелкое вроде медсестры или всего санатория целиком, как это было в прошлый раз. В те дни я просто максимально оборонялся всем подряд от любой минимальной угрозы, но ничем толком пользоваться не умел и в итоге днями напролёт стоял весь в какой-то стружке, которую с меня периодически счищал специально нанятый мною же персонал (тогда у меня ещё был неплохой финансовый запас, этакие "командировочные" для путешествия на Землю, или даже единоразовое выходное пособие для агента, случайно вышедшего на пенсию не на той станции). Теперь, когда я снова был чистым, без стружки, я казался себе странным; мне было даже неловко выходить в таком состоянии наружу, из себя в мир, поскольку (а в окно я смотрел довольно часто, пытаясь изучать поведение аборигенов дистанционно) снаружи все в основном были как раз в стружке: кто-то в древесной, кто-то в металлической, кто-то в пластиковой, и никто особо этого не стеснялся. Может всё-таки стоит снова присыпаться?

В целом, повествование медленно успокаивалось. Это отмечали все. По амплитуде моих колебаний на приборной панели рассказа я мог видеть сильные всплески прежней сюжетной активности, теперь уплывающие влево за видимую часть экрана, и именно так я себя и чувствовал сейчас: хорошо. Помню, в раннюю эпоху меня называли высококонтрастным, но сейчас моя перенасыщенность образами явно спадала, я больше не старался записывать абсолютно всё, и поэтому учёные аборигены, изучая меня, пользовались уже не такими сложными оптическими устройствами, как раньше, а попроще.

Лёжа в голубой лабораторной ванночке на огромном куске ваты, я теперь в основном просто размышлял. Два раза в день медсестра посыпала влажную вату вокруг меня специальным пищевым порошком, который я впитывал через корни – таким образом я здесь питался. Сёстры во время присыпания и уборки всё время умилялись: "Такой хорошенький!"; их лица прямо светились от восторга или даже экстаза, когда они убирали мои отходы и куда-то их торжествующе относили. Раз в сутки учёные делали слепок моих мыслей, а я им просто улыбался и всё. Иногда мне казалось, что я нахожусь в Институте изучения одного меня, и возможно, что так оно в действительности и было. Я был первым существом с другой планеты, вступившим с землянами в контакт, но даже на большой дистанции подхватил от Земли какую-то заразу, потерял управление и рухнул сквозь недружелюбную атмосферу, и аборигены теперь пытались меня как-то восстановить, изучить и наконец побеседовать со мной о чём-нибудь. Увы, они мало что знали о жизни вне Солнечной системы и о космических цивилизациях, между эволюционными слоями которых всегда можно было случайно обнаружить ещё более высшую форму жизни, чем мы, энергисы. Таких мы изучали с таким же интересом, как и земляне меня, и тоже ничего не могли понять: контакт отсутствовал, снова и снова. По всей вселенной уже около сотни лет то и дело всплывали подобные артефакты, и меня направили в командировку в Солнечную систему, чтобы я провёл собственное историческое исследование на том участке пространства, но в итоге сам стал таким же непонятным космическим артефактом для местных и в рамках задания должен был теперь изучать сам себя. В общем, ситуация была непростой.

* Сноска без сноски. На всякий случай, чтобы закрепить авторские права, я назвал этот метод "техникой вдоха-выдоха" – когда повествование словно дышит, то поднимаясь высоко над собой и уходя в какие-то пластилиновые дебри, то снова спускаясь на прежние сюжетные позиции (но иногда промахиваясь и приземляясь на другую полосу), где всё кажется немного более понятным.

За сочинением Андрей пришёл только месяца через три. Писатели, на удивление, собирались всё там же и вели себя точно так же, как и в предыдущий раз, причём и стояли словно на тех же самых местах теми же самыми компаниями (ну почти). Андрей поискал взглядом бородатого – того нигде не было видно. Видимо, следовало обратиться к кому-то за помощью, но в те дни Андрей сильно заикался и поэтому старался свести звуковые контакты с людьми к минимуму. Но наконец он не выдержал, приблизился к какой-то разнополой группе авторов и начал что-то мямлить и заикаться. Озадаченные писатели с сочувствием уставились на него, пытаясь понять, что от них вообще требуется.

– Боро... – прохрипел Андрей, прикладывая ладонь к подбородку, а потом пальцами словно что-то стягивая с него. – Боро-боро-боро-дадааа...

– Авангардист какой-то, что ли? – с недоумением поинтересовалась у друзей какая-то видимо-писательница в красном спортивном костюме. – Боро, боро, борода, да-да-да. – В такт слогам она подёргивала головой. – Ритм ништяк.

Андрей что-то промычал. Диалог явно не клеился.

– Парень, а ты не Слуцкого ищешь случайно? – вдруг поинтересовался очкастый писатель в очках. – Ну, с бородой такой.

– С боро, с боро! – обрадовался Андрей.

– Ты, короче, это, – тут же забормотал писатель, хватая его за рукав свитера. – Я понял, кто ты. Вали отсюда, гнида, пока не позаражал тут всех, понял??

Ничего не понимая (особенно причин такой агрессии), Андрей забормотал, что ему просто нужно забрать две тетрадки и всё, больше он сюда не придёт.

– А может тебе их маслом ещё намазать, тетрадки эти?? – взвыл очкастый.

– Василий, да не заводись ты так. Кому Слуцкий передал тетради? Тебе?

– Ссссс ним... с ним что-то случилось? – испугался Андрей.

– Пойдём, гнида, за твоими тетрадками, они где-то здесь валяются.

Включив свет в каком-то полузаброшенном кабинете, нервный очкастый писатель залез в пыльный покосившийся стол и протянул Андрею оба тома сочинения.

– Забирай свою бумагу и вали подальше, придурок, пока тебя вообще не разорвало. И нас вместе с тобой, – добавил он злобно.

– Я не по не понимаю вашей агреагреагре… – пробормотал Андрей.

– Агреагре! – эхом взвыл писатель, растопыриваясь от возмущения.

– Я просто пришёл за тетрадками и мнением!

– Ах, ещё и за мнением?? Ну так будет тебе мнение, тварь. Вадик на телефон кое-что наговорил и мне переслал, чтобы я тебе это дал послушать, если вдруг ты сюда снова припрёшься. Щас найду, – он принялся рыться в глубинах смартфона. – Вот! Слушай, гнида. И не забудь воспроизведение включить, а то ты тёмный, в тетрадках пишешь до сих пор... Да не бери ты мой телефон в руки, дебил! Я к твоему сраному уху его прижму и всё – надеюсь, у тебя ушной порт не заразный. Вот, слушай Вадика, падаль!

Сперва в смартфоне что-то хрипело и прокашливалось, потом наконец из этого фонового шума выдвинулся мужской голос – тихий, уставший, словно говорил тяжелобольной человек.

– За тетрадками своими пришёл?.. Пришёл всё таки?.. Я тебя ждал, ждал, аж ещё раз всё перечитал. Слышь, братан, ты это... не пиши больше. Не надо так! Мой тебе совет: если можешь не писать – не пиши вообще. Ибо ты так накуролесил в своих тетрадках, что... В общем, ты перегнул палку, братан, понял?

(– Обычные же вроде истории, – бормотнул Андрей недоумённо)

– Я ебал тебя, братан, вместе с твоими тетрадками, – бородач вдруг перешёл на совершенно неприемлемый жаргон. Андрей терпеть не мог ненормативную лексику, и ему было очень неловко всё это слушать, особенно в свой адрес. – Тебе лечиться надо, наверное, не знаю. Как контуженный пишешь. – Андрей действительно получил контузию на фронте: вот это проницательность. - Ты мне всю жизнь поломал! – всхлипнул телефон. – Я в итоге тоже начал ерунду какую-то писать, хотя раньше нормально писал, про коней, людям нравилось. Завязал я, короче, с этим, и тебе советую. Займусь другим чем-нибудь, сменю профиль. А ты сдайся в больницу и тетрадки свои уничтожь, чтобы больше никто этого не смог прочитать! Васян, ты не открывал эти тетради? И не вздумай! Всё, до связи!

Андрея ещё тогда насторожило это странное "до связи" из уст человека, который наоборот пытался все связи уничтожить. Этакий антисвязист, тем не менее ищущий связи, – это походу ему надо в больницу сдаваться, а не мне.

Вернувшись домой, Андрей проинформировал маму о том, что всё прошло отлично, и у себя в комнате открыл тетрадки с сочинением... и был озадачен большим, нет, огромным количеством каких-то вклеек, вписок, примечаний, сносок, исправлений, которые явно принадлежали не ему. Бородатый Слуцкий, видимо, сперва пытался искренне помочь начинающему автору, но не понимал, что словно наступил на зыбучий песок, перед этим ещё и разостлав перед собой ковровую дорожку прямо к тому в пасть. Он увяз, не справившись с управлением, и в панике выскочил из двери и провалился ногой в трясину и увяз ещё больше. Теперь Андрей понимал агрессию писателя и его друга. И он решил уничтожить сочинение. Однако, видя, как тяжело и грустно оно дышит, Андрей вдруг расплакался: такое старое, больное, а до сих пор с ним, несмотря на все передряги. Ну как такое усыпить?..

2023