← На сайт · Все тексты

Алексей Шведов

МОЯ ЖИЗНЬ В РАКОВИНЕ

^*

Мы пробовали разводить утопии и дистопии в одном конструкторе по разным углам и наблюдать, как они постепенно сливаются, но ничего хорошего из этого не получалось. Такие эксперименты в конце концов были названы жестокими, незаконными, и нам прикрыли финансирование, хотя мы, в общем-то, ничего такого не делали: просто моделировали миры, которые потом действовали сами по себе, но существовали только на бумаге в виде формул. Эти формулы мы со временем переконвертировали в алгоритм, на его основе создали программное обеспечение, прошили им специальный механизм и назвали его "мирогенератором". Теперь создание новых миров проходило гораздо проще, но появилось движение за права так называемых "виртуальных заключённых", особенно популярное среди интеллигенции, как обычно. Но как бы они ни старались, они всё равно не могли вступить в контакт с жителями тех миров, за которые болели, то есть прямая связь с их обитателями у нас отсутствовала: тех можно было наблюдать только через специальные оптические устройства. Тем не менее ходили слухи, что кому-то удалось вступить в контакт с существом из другого мира, но, на наш взгляд (а среди нас было двое сверхучёных, и они крайне редко ошибались), такое было невозможно технически. Ходили и более тревожные слухи – будто оппозиция готовит диверсию, чтобы разбить генераторы и освободить миры. Этот слух нас напугал: о такой опасности мы как-то не подумали. В общем, нужно было срочно останавливать оба мирогенератора: в одном, левом, мир был уже очень старый, потрескавшийся, а во втором – совсем ещё юный, развивающийся, пышущий здоровьем, почти без опыта. Мы не могли даже и представить, что будет, если все три мира сольются. Но, допустим, если из молодого удастся выпустить жизнь довольно быстро, с радостным, так сказать, пшиком, то из пожилого её придётся выдавливать с непристойными звуками, а потом ещё и выковыривать, дыша при этом вонью разложившихся цивилизаций, а это займёт время. Которого у нас и так мало. Поэтому давайте рассмотрим ещё один вариант, попроще.

Жили-были две страны, которые соприкасались друг с другом боками. С других боков к ним никто не прижимался. В одной из них жизнь шла в целом хорошо, я бы даже сказал – утопически, а в другой – как-то не очень. Нет, пожалуй, страна там всё-таки одна. Итак, существует обычная страна – и в глубине её, на хорошо защищённом социальном острове, находится мир утопический, как желток в белке. Населения там несколько тысяч, и жить там очень-очень хорошо. Но количество ячеек тем не менее всегда ограниченное: это обусловлено техническими параметрами их мира. Не каждый, кто живёт вне этой условной "утопии", надеется, что когда-нибудь в неё попадёт, но тем не менее их внешняя жизнь строится на своём желании туда попасть: про это много мифов, сказок, песен, книг, фильмов, анекдотов. Отбор в "утопию" очень строгий, простому смертному войти туда практически невозможно; говорят, даже государственные лотереи, в которых якобы можно выиграть свободную ячейку (они вроде бы ещё достраивались, но редко, и стоили дорого) – и те поддельные, а выигравший – просто подсадная утка. Впрочем, иногда у нас кто-нибудь умирал и освобождалось одно место. В прошлом десятилетии освободилось целых две ячейки. Первую – К2 – выставили на продажу на внешний аукцион (и случайный победитель смог реально купить пропуск к нам: в тот раз им стал африканский миллиардер, хозяин целого материка, уже очень пожилой и много денег потративший на напрасные попытки остановить процесс своего старения), вторую – на внутренний: так один из нас смог пригласить в утопию свою младшую сестру из внешнего мира. Та быстро вписалась в наше общество на Б-12 и принялась стремительно набирать баллы. В общем, случайно опустевшие ячейки сдавали в бессрочную аренду победителям аукционов, а официальная же, внешняя очередь строилась на так называемом "Списке десяти": при полном истощении батареи в ком-то из нас на место выбывшего заселяли того человека, который стоял первым в очереди официального списка, формировавшегося годами. Каждый месяц кто-нибудь передвигался с одного места на другое, потом ещё кто-то, а порой вообще появлялся новичок из второй десятки, вытеснив по каким-то причинам старожила списка. Интриги кипели нешуточные (иногда кого-то даже убивали). В общем, в основном в тот условно утопический мир попадают высокопоставленные лица, богачи или военные. Размножение там не просто запрещено, оно отсутствует в принципе, но никто из граждан не воспринимает это с разочарованием, им попросту не до этого, они заняты другим. Но чем они вообще там занимаются? Они существуют за наш счёт, а больше мы по сути ничего о них не знаем – кроме того, что они нами управляют. Судьба нашего, внешнего общества, целиком зависит от непонятно кого. Это меня всегда возмущало, я с детства был за справедливость, а настоящую ситуацию находил совершенно несправедливой. Мы мечтали взломать пароль к тому миру-внутри-мира и открыть его, чтобы они все сдохли, твари. Я их ненавидел с самых юных лет всеми фибрами души, ненавидел песни о них, сказки, все эти бредни о якобы высшем обществе. И тогда я решил присоединиться к оппозиционерам, – эти люди как раз недавно основали свою партию и им требовались проповедники. Вскоре

Уже гораздо позже нам открылась ужасная истина: для того, чтобы поддерживать утопию в идеальном состоянии, следовало совершать как можно больше злодеяний во внешнем мире. Я получил Посвящение два года назад и уже смирился с пониманием сути происходящего, но несколько однокурсников не смогли вынести обрушившегося на них откровения и были сосланы в Нейтральную зону, навсегда. Спустя месяц я, по заданию правительства, отправился в какой-то небольшой городок на севере страны и устроил там массовую резню во главе этакой мини-армии, мы буквально вырезали целый город и потом ещё две недели всячески глумились над трупами: это делалось для того, чтобы элите никогда не снились кошмары, – по крайней мере юридически это было оформлено именно так. Затем меня отправили взорвать пять детских садов в разных городах страны – чтобы канализация эмоций в нашей утопии никогда не ломалась. Некоторые философы проводили метафорическую параллель между текущей ситуацией и древними паровозами: утопию растапливали насилием, как топки паровоза – дровами и углём. При этом сам паровоз не горел, так сказать. Я убивал и насиловал с честью, гордый оказанным мне доверием. По правде говоря, несколько лет я действительно верил, что скоро передо мной откроются все двери и я войду в тот утопический мир почётным новым членом, но постепенно мы поняли, что нас просто обманули и нагло использовали и что никуда мы не войдём, разве что на тот свет вперёд ногами, как самые обычные люди. Я был весь обвешан медалями, однако их груз оказался настолько тяжёл, что в конце концов мне пришлось продать их на чёрном рынке. В полном отчаянии я отправился в Степана Андреевича Зимина, где у меня был схрон, ещё с тех времён. Но когда я прибыл на место, оказалось, что дуб, в дупле которого я спрятал часть награбленного, спилили, а на том участке пространства построили пекарню. Мысленно я, конечно, встал на дыбы, но на физическом уровне принял всё со стойкостью монаха и решил вернуться в свою деревню, где у меня был хотя бы дом. С каждым днём жизнь у нас в стране становилась хуже, наше правительство вырождалось, развязывало войны, а на этом фоне люди завязывали отношения, снова их разрывали, а потом срывались с места и пытались бежать от войны, но укрыться, по сути, было уже негде. Привычный мир быстро распадался, треща по швам и сползая по склону реальности, как картина с холста. Я заметалась. Где-то стреляли; ещё дальше, совсем в глубине, раздавались взрывы. Я потрясла головой, понимая, что меня просто оглушило и что я только что пришла в себя после какого-то бреда об утопиях и антиутопиях. Увиденное мне крайне не понравилось. Лучше бы я до сих пор валялась в окопе без сознания. Я словно откуда-то вынырнула, и в итоге нижней частью туловища мне было ещё по-прежнему хорошо, а самой верхней – уже не очень, словно я зависла между оргазмом и инсультом. Казалось, после долгой амнезии я вдруг пришёл в себя, и на меня нахлынула память. Помню, во время той случайной встречи, спустя четыре года после того как мы расстались, мы поздоровались, точнее кивнули друг другу и разошлись, опуская глаза, поскольку каждому из нас было до сих пор стыдно вспоминать о причине разрыва наших отношений. Мне, по крайней мере, точно. Я никогда не думал, что дойду до такой точки, что буду просить какую-то женщину стать моей женой, а она не думала, что когда-нибудь станет женою высланного. И вот тут-то мы снова возвратимся к теме высшего общества, живущего отдельно от низшего и руководящего его жизнью через свод законов и правил, высокочтимый СЗИП, – вернёмся с вами к теме некоего сверхобщества, попасть в которое простым смертным очень сложно. Увы, капризом судьбы я был выслан наружу, к обычным (до сих пор не могу смотреть на них без брезгливости) людям, женился на обычной человеческой женщине и в конце концов удачно размножился (сперва Даша никак не могла зачать, но потом у нас всё получилось). Мне была назначена пожизненная высокая пенсия, у меня даже имелись какие-то привилегии тут, на Земле, но я ими почти не пользовался. В самом деле, зачем мне триста слуг, как будто я и сам не могу расчесать себе волосы или подтереться после акта дефекации. Там, у себя, мы привыкли к тому, что за нас буквально всё исполняют специально выращенные слуги и там это было уместно, но здесь смотрелось бы просто нелепо! Земляне относились к нам с лёгким презрением, иногда стремились как-то унизить или даже избить прямо на улице (причём обо всех этих явлениях и накале страстей на Земле мы раньше НЕ ЗНАЛИ! Нам про это не докладывали! Иначе мы бы не допустили такого. Ходили слухи, что это всё тайные игры какой-то группировки из нашей Службы Внешней разведки: они, мол, намеренно подставляли нас, Совет Советов, чтобы убрать расслоение между двумя классами общества: правящим и управляемым. Мы не понимали, почему им так важно усредниться. Ну будет баланс – и что? Перспектива массового усреднения казалась нам унизительной. Тем не менее в какой-то момент все проблемы вдруг начали исчезать, все больные выздоравливали, всё сломанное налаживалось и так далее. Я не мог поверить: война остановлена! Миру мир, все обнимают друг друга, плачут от радости: враг отступил. Мы до сих пор не знали толком, откуда они пришли, но вроде как считалось, что с Большой Медведицы. Однако захватчик немного просчитался: он думал, что мы тут до сих пор существуем в виде динозавров, и не подозревал, что наткнётся на решительное сопротивление вполне развитой цивилизации. Три года переговоров – и враги исчезли, словно их никогда и не было. Но на всякий случай (а вдруг они вернутся?) мы – те, кто желали провести последние годы Земли в (с точки зрения оппонентов) "гедонистическом угаре" – отгородились от остального мира силовой стеной и основали своё мини-государство, проникнуть в которое снаружи было невозможно, то есть в буквальном смысле слова законсервировались. У нас были все современные технологии: мы могли продлять жизнь на двести-триста лет, через специальные приставки управлять восприятием, дарить друг другу ощущения в виде букетов, получать от жизни реальные бонусы и обменивать их на исполнение желаний, а они там до сих пор ходили на работу, боролись за выживание, убивали себя оружием, болезнями, наркотиками, используя для этого одноразовые тела, полученные по умолчанию. Мы никогда не болели, поскольку давно уже интегрировали себя в специальные кристаллы и с тех пор существовали только у них внутри, целиком погрузившись в общий мир грёз. За нами убирали, нас купали, вытирали, иногда даже вступали с нами в быстрые половые отношения, пока мы находились без оболочки кристалла (раковины нуждались в регулярной чистке), беременели от нас (да, у нас было исключительно мужское общество, так сказать), – и это снова была часть того протеста за всеобщее усреднение, часть чьего-то плана. Всё больше и больше революционерок устраивались простыми служанками к нам, чтобы зачать ребёнка от существа более высшего порядка – для того, чтобы наши расы породнились и чтобы различия между элитой и обычными людьми исчезли на генетическом уровне. Бескровная, так сказать, революция. Подобных женщин на Земле презирали, называли раковинщицами, но социальная сторона дела меня не слишком волновала, хотя я и старался помогать своим людям, чтобы они выглядели более ухоженными. Насколько я знал, на Земле у меня было около двадцати детей и порядка сорока внуков (и вроде бы намечался правнук!); я разводил это условное потомство уже давно, чтобы у меня была возможность делать им, потомством, ставки за азартные игры, в которые я себя ненароком втянул пару столетий назад (и до сих пор, увы, не мог завязать с этой вредной привычкой). За проигрыш в “звездопаде“ я расплатился внучкой и двоюродным племянником. Юридически, в общегалактическом смысле, никаких прав у так называемых "землян" не имелось, поэтому можно было разводить их прямо у них же на планете с нуля, а не использовать оригинальных (которые обходились бы нам дороже). Это нарушение – выращивание собственных, временных существ из наших клеток – не слишком строго наказывалось, поскольку рано или поздно тот мир всё равно бы закончился, а нет никакого смысла жалеть то, что является конечным, не постоянным. Да, жизнь и смерть мы давно уже свернули в кольцо и могли жить бесконечно, точнее могли бы, если бы не один нюанс.

Но мысли о плохом быстро меня покинули: захлопнувшись, я начал стремительно погружаться в знакомую с детства негу. Моя раковина взяла на себя полное управление мной, восстанавливая сферу влияния, и запустила грёзник. По моему восприятию словно прошлись этакой гребёнкой, настоящая память быстро отступила, и я снова очутился в том сказочном мире, где были возможны летающие собаки, разумные живые города с именами, модификаторы чувств, генераторы ощущений и так далее. Там я правил одной небольшой областью, и меня называли лордом Гермофедаевским, не помню уже почему. Я не знал, кто стоит рядом со мной на стойке с раковинами, но все мы были подключены к одному генератору и участвовали в одной и той же грёзе. У меня здесь была крылатая собака, и я планировал купить к ней ещё парочку, – на тот случай, если ко мне вдруг кто-то вторгнется и понадобится его облаять, чтобы он ушёл. Был у меня и живой карман по имени Бобсь, в который я складывал ощущения, испытанные мною за день. Примерно раз в неделю, уже после фильтрации Бобсем, я просеивал их, оставляя только такие, которые представляли какой-то интерес для истории моего генеалогического древа. Одно время у меня тут был друг, которого я никогда не видел вживую (хотя наши раковины стояли в одном помещении), но мы в конце концов додискутировались до того, что у нас иссяк абсолютно весь словарный запас, а новые слова мы не могли генерировать, потому что значительно иссяк поток поступающих к нам образов, поскольку мы ничего не делали, а только разговаривали, сидя напротив друг друга в креслах. Наш опыт отмирал, опадая на дно времени словно перхоть. То есть в плане опыта мы будто лысели, в наших возможностях появлялись этакие проплешины на полях вероятностей, поскольку в определённых областях жизни мы уже не могли себя реализовать – по причине отсутствия соответствующих условий и возможностей для этого. Давно уже вымерли все профессии, последние жители Земли просто лежали в раковинах, которые никем теперь не обслуживались и через пару веков должны были выключиться – запас энергии в них иссякал, а энергия ближайших звёзд была уже ими выпита, на много парсеков вокруг космос был абсолютно чёрен. То есть снаружи мы вымирали, а здесь, внутри, всё шло в общем-то нормально. Иногда мы с Бобсем в поисках острых ощущений, которыми я любил его баловать, ходили на край мира и сидели там подолгу: я с удочкой, а он рядом. В тот день у нас быстро закончились все бесплатные квартиры, которые мы раздавали в рамках акции “Ради жизни на Земле" (не помню, кто придумал это идиотское название, но оно прижилось), и я не мог ничего предложить окружившим меня людям, а они тем не менее толпились внизу, непрерывно галдя, словно чего-то ждали. Меня возмущало такое поведение: в конце концов, я ничего вам не должен, ничем не обязан, разворачивайтесь, уходите, уходите. Я парил над ними на облаке, а они вставали друг на друга, создавая целые акробатические созвездия, чтобы дотянуться до меня и ударить хотя бы по ноге. Я не понимал их языка, а они не понимали моего: в итоге я не мог им объяснить, что завис тут не по своей воле, а по недоразумению, по нелепой случайности, что я тут проездом и что сам был бы рад как можно быстрее покинуть их зону. Но пока я здесь, нужно было зачерпнуть как можно больше местных историй, чтобы потом издать сборник мифов и легенд о том мире, через который я ненароком прошёл, точнее пролетел. Закинув сеть, я ждал.

Наконец моё облако двинулось дальше, причём с таким видом, словно делало мне одолжение. Люди внизу принялись что-то возмущённо орать нам вслед, грозить кулаками, что-то кидать в нас, но всё это быстро теряло актуальность: облако стремительно удалялось от места их дислокации, плюясь дымом. На всякий случай, чтобы мои передвижения не могли отслеживать со спутника, я отключил телефон и закопал его во дворе какого-то многоэтажного дома, а на могилке поставил импровизированный крестик из веток. Но кто-то из жильцов, видимо, принял меня за наркомана и вызвал полицию, поэтому я вынужденно бежал с пристёгнутым к поясу Бобсем, а за мной мчались несколько полицейских. От непрерывного притока новых ощущений Бобсь быстро раздувался и тяжелел, бежать с ним становилось неудобно и даже проблематично. Кое-как запрыгнув в проезжающую мимо коляску, я устало откинулся на подушку и приказал кучеру:

– Вперёд и налево.

Кивнув (я видел только его загривок, всё остальное было загорожено), кучер перезапустил карету. Я в это время пытался отдышаться, и это у меня получалось. Бобсь на моих коленях сортировал свежие письма, отбраковывая откровенный мусор.

– Вот послушай, – сказал он наконец, и я чуть пригнулся к нему, чтобы лучше слышать. – Пишет какая-то баба. "Здравствуй, Бобсь! Обожаю передачу с тобой! И вообще ты самый лучший! Знаешь, мой муж лесоруб, постоянно торчит в каких-нибудь лесах, спит там наверное в обнимку со своим топором, и я больше не чувствую, что дорога ему как женщина. Скажи, могу ли я как-то вернуть его, имею в виду вернуть его чувства ко мне, чтобы они были такие же яркие, как в начале брака?” Они все поехавшие какие-то, что ли? – обратился он ко мне. – Зачем они мне такие письма все пишут? Я им что, психоаналитик какой-то? Я всего лишь веду детскую передачу на небольшом ТВ раз в месяц, но пишут мне почему-то не дети, а какие-то поехавшие бабы. Я их притягиваю чем-то, что ли?

Мне было приятно, что мой карман со мной советуется, доверяет. Не каждый человек мог похвастаться своей дружбой с разумным карманом.

Сзади вдруг послышалось знакомое жужжание. Я оглянулся: меня нагонял мой старый друг, комар Губби Ду. Под его животом как всегда висели несколько термосов с искусственной кровью. Чтобы нагнать меня быстрее, он попытался сократить путь и пролететь почти вплотную к какому-то чрезмерно пышному кусту, но задел правым крылом ветку и начал стремительно падать, поскольку потерял равновесие. Вестибулярные настройки комара сбились, он упал лицом вниз, резко вонзившись хоботком в землю, и там, видимо, проткнул кого-то (просто невероятное стечение обстоятельств и траекторий!). Наполняясь кровью, Губби Ду начал быстро раздуваться и багроветь. Пояс на нём треснул при вздутии (под землёй в это время кто-то возмущённо визжал), термосы полетели в траву. Из земли наконец вылез, отплёвываясь кусками почвы, озадаченный оператор: да, Губби Ду умудрился проткнуть оператора! Вот это умора!

Бобсь распахнулся, снимая всё на видео, а я в это время хохотал и наблюдал. Хоботок комара по-прежнему находился наполовину в земле, и, судя по всему, Губби Ду был настолько ошарашен, что даже не пытался улететь, лишь беспорядочно махал крыльями и дёргал лапами, вися в воздухе попкой кверху. Правая рука оператора стала очень тонкой, мягкой, она болталась, словно размокшая макаронина, вторая же конечность по-прежнему была нормальной, мускулистой. Из предплечья правой сочилась красная жидкость.

Смущённый Губби Ду, высвободивший наконец хоботок, не знал, куда себя деть. Вот это подставился! Он не мог понять, то ли ему следует быстро удирать, то ли извиниться, поэтому вертелся на месте и испуганно озирался, а иногда и посматривал на нас, ожидая, видимо, какого-то совета. Бобсь аж захлопался от смеха, а внутри у него всё хлюпало.

– Ты что наделал, идиот?? – завопил тем временем оператор, поворачиваясь лицом к раздутому Губби Ду. – Ты нахрена меня проткнул??

– Я… – испуганно забормотал комар, пятясь, – я… я случайно! Я не хотел!! Я, – он вдруг попытался вести себя немного наглее, меняя линию самозащиты, – я могу доказать, что это случайность! У меня двойка по математике была, я не смог бы так рассчитать траекторию, чтобы моя вертикаль пересекла вашу горизонталь именно в этой точке!

– Ещё скажи, что ты “защищался”, гнида! – завизжал оператор, кидаясь на него.

– Подождите, – вмешался я, накладывая временное вето на любые действия, и все замерли. – А что, если это куст виноват? Что, если это он всё подстроил?

Все быстро посмотрели в сторону куста: тот глядел куда-то вбок и делал вид, что вообще не интересуется происходящими рядом событиями.

– Так-так, – пробормотал оператор зловеще.

Куст не знал, что к нему кто-то прилепил два невидимых ярлычка: “украл кошелёк, когда я шла с работы” и “непристойно шевелился при детях”, и теперь, когда мы рассматривали его профиль, они стали видны, а раньше, когда наше внимание к нему было не столь пристальное, мы эти ярлычки не заметили.

– Так-так, – прогундосил Губби Ду. Его хоботок был весь в земле и крови.

Поняв, что его раскрыли, куст захохотал, выдернулся и побежал в лес, и больше мы никогда его не видели. При бегстве он выронил две книги: “Теория вероятностей: как применять в быту” и “Практическое руководство по экспериментальной психологии”.

Позже я написал ещё два романа о приключениях лорда Гермофедаевского и Бобся, тоже на основе реальных событий: "Бобсь и Ручка де Сталь" и "Коломбенский аббат", а также повесть "Шпигель и Шпигель" (спасибо Губби Ду за идею: сперва мы с Бобсем её реализовали, а потом описали; и да, Бобсь указан тут как соавтор, а Губби Ду вынесена благодарность на первых страницах книги, потому что если бы не он, у нас бы вообще не возникла идея свести Шпигеля и Шпигель, а так в итоге мы их свели, да ещё и на свадьбе погуляли). Кроме того, уже готов был к печати сборник рассказов "Мозги семи богов". Это нелепое название было навязано мне издателем: он утверждал, что с таким названием книга будет лучше продаваться, хотя там не было ни одного рассказа про мозги или богов, а самих рассказов насчитывалось не семь, а восемь, хотя возможно я неправильно посчитал. Но звучало это хорошо, согласен; моя аудитория точно расширится. Да, что ни говори, издатель Б. Т. Иванов умел придумать эффектные названия. Именно благодаря ему так хорошо продавалась книга Андрея Йодова (в школе была кличка “Йод”, которая к окончанию института трансформировалась в “Йоту”. В последние годы писал статьи под псевдонимом “Андрей Йота” для журнала “Бизнес-явь”, в которых анализировал принципы бизнеса, доступные его пониманию. Когда-то я вместе с ним ходил на курсы "Как научиться жить в раковине”, точнее посещал их вместе с ним, но мы никогда не шли туда вместе, то есть вне этих курсов мы не общались, да и там, на переменах, находились в разных компаниях. Он почему-то больше общался с девчонками, тогда как я предпочитал мужское общество). Кто-то говорил мне, что для самого Йодова эта книга была чем-то вроде бегства от реальности (я плохо помню, по какой причине он якобы от неё бежал) и даже в каком-то смысле самоотречением, попыткой избавиться от чего-то, мучившего его все эти годы. В предисловии к роману Б. Т. Иванов писал: "Йодов, вольно или невольно, высказал критические суждения о модном ныне увлечении – уходе в раковину. Для большинства молодых людей и в нашей стране, и за рубежом – главной формой существования теперь является раковина. И наш современник Андрей Йодов предлагает своё понимание этой формы необытия. Сам он принципиально не

– В последнее время я чувствую себя как раковина без начинки, – пробормотала Лидия. – Снаружи твёрдая, а внутри пустая. Как пельмень бракованный. Заполниться бы чем.

Мы решили сходить на улицу и попытать счастья: а вдруг повезёт. Но нам не повезло: мы ничего не нашли. Теперь уже не только Лидия чувствовала себя опустошённой, но и я. Под конец мы настолько обессилели, что не могли даже шевелиться, просто лежали обнявшись и смотрели в потолок.

– Тысяча и одна пробирка! – воскликнул Га, скорее удивлённо, чем возмущённо.

Весь в помехах, я полз

Наконец, отряхиваясь от помех, я встал

Помехи ждали меня у реки, справа от входа в пещеру. Предсказательница не ошиблась, предсказав, что мне обязательно кто-то будет мешать. Буквально в двух шагах от меня стоял Мельтишитов, в трёх – Незавитин, в четырёх – какой-то совсем молодой резерв, я понятия не имел, кто это. По всей видимости, их послали меня остановить или хотя бы ненадолго задержать.

– Так, приготовься защищаться, – шепнул я вниз, Бобсю.

– Никогда прежде я не чувствовал себя таким защищённым, – фыркнул тот, на всякий случай застёгиваясь.

В себе я был уверен абсолютно и никакой опасности в целом не ощущал. Максимум, что меня ожидало – парочка царапин на доспехах. Приняв эффектную позу, я улыбнулся.

– Польщён, что мне навстречу послали аж целую делегацию, – обратился я к Мельтишитову, демонстративно игнорируя Незавитина. – А мальчонку для чего с собой прихватили? Где потерял соску с анальгетиком, шестёрка? – бросил я непосредственно резерву. – Тебя не предупредили, что дядя может сделать бо-бо?

– Ну ты! – взвился тот. – Щас как дам!

– Тихо, тихо, Миша, – осадил подчинённого Незавитин, и тот нехотя подчинился. Мне понравилась реакция резерва на мой выпад: возможно, парень далеко пойдёт. В отличие от этих трусов, которые даже рот открыть боятся. – Пусть говорит.

– И что вы будете делать, если я продолжу путь? – я усмехнулся и правой дланью провёл вперёд и вдоль тротуара. – Как и чем будете противостоять происходящим событиям? Со мной вообще-то Бобсь.

– С ним Бобсь, с ним Бобсь, – обеспокоенно зашепталась троица. О том, что на моей стороне известный карман-ведущий, им, видимо, не сказали, не предупредили. Эти придурки не подозревали, что у меня может быть такой могущественный сторонник, или даже союзник. Если они не дай Бог его случайно повредят, карманы их по судам затаскают.

Чтобы совсем их добить морально, я чуть распахнул пиджак, показывая Бобся. Я чувствовал, как тот дышит, и победоносно усмехался: я завершил бой, даже его не начав. Усмешка за усмешкой, я двинулся дальше по тротуару. Передо мной все расступались. Эта случайная по сути встреча ознаменовалась полной моей победой. Вновь приоткрывшийся Бобсь всю дорогу трепетал и дрожал, обрабатывая очередную волну впечатлений. В общем, всё закончилось хорошо.

– Вот, послушай, – сказал он, когда мы уже сидели в автобусе и ехали домой. – Ещё одно письмо. Снова людобаба. "Здравствуй, Бобсь! Обожаю передачу с тобой!" Они все начинают совершенно одинаково, словно по лекалу; может их… Проклятье! – воскликнул он, ошеломлённый догадкой. – Может их ко мне и правда кто-то наслал? Размножил и запустил. Я-то думал, что они реально какие-то поехавшие, а их просто кто-то настроил так. Но кто это?? Узнаю – прибью. То-то я и думаю: с чего бы мне столько поехавших писало? Лорди, ты?? – расхохотался он, снова ошеломляясь в догадке. – Так это был ты??

Я скромно, но гордо хохотнул.

Бобсь тут же принялся раздуваться: впечатление, полученное им, было огромным. Я был рад: мне удалось его неприятно удивить. Теперь очередь была за ним.

– О, – сказал Бобсь, – внезапный расход энергии кем-то. Сейчас всё выключится.

апрель-июнь 2022