Алексей Шведов

– Завалило! Завалило станцию! – послышались тревожные голоса, обволакивая Анжелу со всех сторон. Кто-то вставал, кто-то что-то ронял – наверное, стулья, и все бежали к нижним этажам, но было уже поздно.

Сверху на него что-то упало и мгновенно засыпало смертью, оборвав предостережение на полуслове. Всё это произошло у меня на глазах: его просто изъяло из сюжета моей жизни, но сам я всё ещё придерживался заданной с детства траектории. Скажу честно: я давно уже догадывался, что моя жизнь – это вовсе не клубок разного рода совпадений, как могло показаться на первый взгляд, но доказать этого не мог. Когда я кому-то про это говорил – надо мной смеялись даже те люди, который верили в так называемый божий промысел. Для себя я решил – больше никогда не буду вступать ни в какие дискуссии с прессой. На всякий случай мне теперь приходилось фотографировать каждый свой шаг, чтобы быть уверенным, что у меня не украли какое-то воспоминание, но даже это ничего не гарантировало: фотографии могли похитить или подменить.

Таня, сидевшая на диване, повернулась в сторону телевизора, чтобы взглянуть на видеоклип. Пожилой эстрадный исполнитель с грустным лицом надрывно повествовал о каких-то не очень приятных событиях, в которые он якобы вынужденно окунулся. История, которую он рассказывал через песню, подавалась от лица человека, застрявшего в колее из неприятностей, но как-то научившегося жить с этим, смирившегося. "Провалился, рассыпался, сплющился, – стенал певец, отделённый от свидетелей его трагедии лишь экраном, – заклубился, размок и прилип". Мало кто из зрителей знал: карьера Николая Остринского недавно резко и навсегда оборвалась: всего несколько дней назад его песенка была спета окончательно и бесповоротно: он умер: в нетрезвом виде упал с балкона и разбился; какая нелепость, упакуй Господь его душу.

– Да, Таня! – кричал мужчина в ладонь. Я давно уже предполагал, что это какой-то городской сумасшедший, поскольку он постоянно здесь стоял и кричал словно себе в руку, хотя, возможно, он всё это время говорил по телефону. – Я прибуду к тебе в самое ближайшее время, никаких сомнений у тебя возникать не должно. Иные ситуации даже и не рассматриваются! Но не в ближайшие полчаса, это точно, потому что я сейчас нахожусь в таких обстоятельствах, когда моё присутствие в том месте, в котором я нахожусь, на данный момент… Нет, Таня, я не… Таня! Тьфу, дура, – кладёт трубку.

На город тем временем надвигались тучи. Иван Подручный крепился к потолку быстро, стремительно. Его узловатые мышцы дрожали от напряжения, но он крепился как мог. Он понимал: когда ты под куполом цирка, у тебя нет времени на какие-то абстрактные мысли. Способность абстрактно мыслить приходит к тебе позже – когда внешний мир выплёвывает тебя из контактного поля.

Почувствовав, что пришло время переменить позу, я перевернулся на другой бок и снова зафиксировался. Определённо, лежать на левом боку мне нравилось больше, чем на правом, но в то же время я не мог сказать, чем лежать на правом боку мне не нравится, – речь шла, пожалуй, в первую очередь о функциональности моего организма в такие моменты. Мне, как личности, в принципе, было без разницы, на каком боку лежать, но целей и задач я себе ставил больше, когда лежал на левом боку, а не на правом, да и достижений производил гораздо больше в том же самом левобочном состоянии, – потому что я был правша, а иногда мне приходилось что-нибудь делать правой рукой, лёжа на левом боку: порой я протирал с её помощью усы, порой отправлял в рот какое-то пирожное или снимал с дерева дозревшую мысль, после чего этой же рукой выдавливал из кожуры плод и выкидывал всё лишнее в специальную корзину, которая для подобных случаев всегда стояла у меня под письменным столом. А лежать на правом боку и что-то делать при этом правой рукой для меня было бы категорически неприемлемо, поскольку это было чрезвычайно неудобно или даже невозможно технически. В целом я предпочитал иметь готовый комплект мнений на все случаи жизни, чтобы не терять времени на производство мнения собственного, но иногда обстоятельства складывались таким образом, что от меня требовалось незамедлительное реагирование на внешний раздражитель путём выражения своего мнения о нём, и моя проблема была в том, что в пылу бытовых сражений я не всегда успевал различить, где чья реплика, и поэтому порой отвечал не в такт, не в рифму, и выглядело это по-дурацки.

Чтобы немного развеяться, я решил сходить в парк. Из-за пальм, обвитых сверкающими гирляндами, то и дело выглядывали разогнанные обезьяны, уже понемногу начинавшие стесняться своей наготы. Мой бывший одноклассник в конце концов аж женился на шимпанзе, но это было не в нашем регионе. В целом, смешанные пары в последнее время попадались всё чаще – конечно, в основном в зарубежных странах, где нравы были посвободнее или, точнее сказать, пораспущеннее (хочу заметить, что мужчины женились на самках шимпанзе чаще, чем женщины на обезьяньих самцах, и это порождало дополнительные дискуссии в обществе). Хорошо всё это или плохо – у каждого была своя точка зрения, и в принципе и те, и те были по-своему правы и неправы, но лично мне всё же казалось, что человеку – человеческое, и что ускорять развитие обезьян вообще не стоит от греха подальше. Ходили слухи, что в Америке одна обезьяна уже основала какое-то религиозное течение, быстро набирающее популярность не только среди обезьян, но и среди подкупольников. Кажется, это существо называли Двухголовым Джоном или Джонсом, не столь важно. И его так звали не потому, что он был ошибкой природы, мутантом с двумя головами, а потому что с детства он вдруг стал таким мудрым, что про него говорили: у нашего Джона, или Джонса, неважно, словно не одна голова, а две, – настолько он был умён. Распечатку анализа мне прислали в половине восьмого, но я никак не мог понять, зачем кому-то вообще понадобилось вскрывать эту коробку, случайно обнаруженную на дне озера. Но едва мы её раскрыли – как тут же снова закрыли, ошеломлённые увиденным. Мы не могли поверить собственным глазам, но поскольку в руках обвинителей была запись с видеорегистратора, продолжать отпираться не было смысла.

Люба задумчиво потёрла нос. Потёр свой нос и её супруг, причём не менее задумчиво. Они познакомились ещё в школе, но уже тогда всем было понятно, что они будут парой.

– Оглянитесь вокруг, люди! – кричал я и тянула руки к толпе. – Вокруг всё какое-то неправильное! Нужно, чтобы было всё правильно! Люди, очнитесь! – я всё тянулся к ним и тянулась, на ходу меняя пол и снимая форму. Меня перевернули и ахнули, и я тоже ахнул. Я не ожидал снова увидеть Вику и Олега, а они, судя по всему, вообще принимали меня за Витю (что не удивительно – на мне ведь его одежда), поэтому увидеть меня тоже не ожидали. Действительно, как найти ту грань, которая отличает меня от Вити, если внешне мы с ним одинаковые, да и группа крови у нас одна и та же? И куда делся Гера? И где Альбина?

Из телевизора между тем доносились какие-то звуки. Ручная сирена Юленька, сидящая справа от меня, налила себе чашку кофе и залпом выпила. Почему-то сирены до сих пор не могли проникнуться нашим кофейным этикетом и пить кофе глотками. Телевизор поднялся и вышел, но вскоре вернулся и присел на этот раз у камина.

– Сегодня мы впервые покажем вам передачу, – немного виновато сказал он.

Анжеле было плевать, что её развитие зашло в тупик. Поэтому уже третий день принцесса что-то постоянно плела: то косы, то заговоры; её язык заплетался. И тут её словно ударило током.

– Спрячь свой пистолет в кенгуру, Николай, – сквозь зубы сказала она.

Николай удивлённо посмотрел на свои ногти – сегодня те казались ему каким-то вычурными. Они нарастали на пальцах его рук слишком уж яростно, привлекая избыточное внимание своей первобытной несуразностью. Боже мой: разумное существо – а такие наросты на конечностях; зачем, для чего?.. Устыдившись, Николай спрятал руки в карманы.

– Но вы опишите нам хотя бы его друзей! – взмолился следователь. – Если внешность не помните, то хотя бы характеры!

– Ну, один из них был постоянно взмыленный, а второй – ростом поменьше, это я точно помню, это к вопросу о внешности, а по характеру он был скрытный, ну то есть обычно о ком-то говорил больше, чем о себе, а о себе почти не говорил, мнения почти не выражал. Думаю, с таким описанием вы их быстро найдёте.

– Впервые опубликована переписка Игнатьева с Климовым, – донеслось из телевизора, который по-прежнему выглядел грустным. – "Привет, – пишет Игнатьев, – как дела?" Климов через четыре секунды ему отвечает: "Привет. С утра погода у нас не очень хорошая. Думается, можно ожидать осадков". Игнатьев несколько секунд молчит. Затем пишет: "Так что тебе от меня надо-то?" "Мне? – удивляется Климов. – Да вообще-то ты мне первым написал". "Да как ты мне уже надоел этими своими заменами! – закричал Игнатьев, высоко вскидывая брови. – Уже вся память в заплатах!" – он в сердцах ударился пальцем о стекло, когда размахивал свободной рукой в приступе поясняющей жестикуляции.

Весь роман пронизывает волшебное ощущение недоговаривания. К концу книги этот приём достигает своей кульминации: предложение обрывается на полуслове, на полутоне: роман закончен. Какие перспективы есть у читателя, желающего узнать о дальнейшей судьбе стиля? Перспектив никаких: автор заявил, что не планирует больше заниматься экспериментальной литературой и снова вернётся к адвокатскому делу. Через год к нему придут два человека: один в чёрном, а другой в белом, и попросят вас позволить им стать вашими биографами. Вы, конечно, удивитесь: вы и не думали, что вы известный человек. Точнее забыли. А ведь когда-то вы бороздили арктические моря, сражались с людьми-моржами и разумными каракатицами, помните?, а однажды наткнулись на странный остров, которого не было ни на одной карте мира. С берега доносилась естественным путём производимая музыка: аборигены явно отмечали праздник или проводили какой-то ритуал. Я никогда не участвовал ни в каких ритуалах, имею в виду – никогда раньше. Сейчас же я оказался в такой ситуации впервые. Что будем делать? Оставим как есть или начнём искать замену?

Мы решили не делать ничего, а просто наблюдать. К наблюдательной вышке номер три я за эти годы уже привык, вжился в неё, и она стала для меня вторым домом. Я не мог понять, зачем я вообще тут торчу, но за это хорошо платили, так что, возможно, ситуация была гораздо серьёзнее, чем мы все предполагали, когда устраивались сюда на работу.

На моей третьей вахте, увы, произошло случайное нажатие. В тот день был шторм, град, снег, лёд, гром, дождь, треск, по нам постоянно что-то било и колотило, когда мы бежали по грязной траншее, прячась от непогоды под носилками, которые держали над собой, словно многопользовательский зонт. Ну и грохот стоял! А потом вдруг резко – зной, стон, вздох, крик, хрип, скрип, всхлип, визг, смех. И вот, когда мы уже почти преодолели все препятствия, произошло непредвиденное.

– Принесите ящик кирпичей, срочно! – крикнул прораб в окно. – Тут кое-кто у нас каменщиком хочет поработать.

На входе у нас по-быстрому проверили рефлексы и пропустили. Уже третий год этот тест был обязательным при входе в города. Тесла шла впереди, а я семенил за ней с папкой подмышкой и никак не мог принять решения, придерживаться ли мне прежней линии жизни или же начать новую. Стиснув зубы, я жил в тени самого себя на самом краю мира уже несколько месяцев. С собой у меня было несколько пар носков – и всё. Другой роман писателя уже не такой тревожный, хотя и такой же рассыпчатый, но некоего опасения при чтении больше не возникает, скорее наоборот – всю книгу над читателем как бы веет или даже довлеет что-то доброе, позитивное, персонажи романа постоянно улыбаются, с ними происходит что-то около-хорошее, и сюжет на фоне этого делается совершенно неважным и даже кажется лишним, неуместным. К примеру, в самом начале рассказывается, что у Светы, или её звали как-то по-другому, я уже не помню, в общем в школе у какой-то девочки была кличка "Вера”, потому что она была очень доверчивая и всем и во всё верила. Противоречивые чувства испытывает к её матери председатель домового комитета Дмитрий Анатольевич Приспешников: она ему то нравится, то раздражает, но больше всё-таки нравится. Или взять Валентина, про которого в книге за спиной говорят, что он "человек-экосистема": сам всё умеет, может спокойно в самого себя уйти в путешествие на целый месяц, – в общем автономный такой экземпляр. Определённо, это неразвлекательная литература, она не развлекает, скорее увлекает, уволакивает, обволакивает, убаюкивает – словом, читателю в таком состоянии уже не до развлечений. Но ему, по крайней мере, комфортно.

В нашумевшем романе “Там, где поршень” Владимира М. произошла непредвиденная ситуация. От перегрева он весь дымился, пришлось задействовать системы экстренного охлаждения. Над головой тут же зашуршали вентиляторы, а на корпус полилась охлаждающая жидкость. Я посмотрел на счётчик слов: он показывал 270, 268, 252. Когда он замер на 194, стало полегче. Вокруг цвели кактусы и наблюдались другие похожие случаи, а где-то вдалеке слышался рёв рояля. О нет! Едва не упав лицом в описание природы, я запнулся о какую-то фигуру речи и чуть не выронил счётчик, но восстановил равновесие и продолжил диктовать. Я помнил, что меня попросили написать рецензию на какой-то фильм, меня можно сказать умоляли, и я в конце концов так уж и быть согласился, но потом меня что-то отвлекло, а теперь я, увы, не мог вспомнить, удалось ли мне вообще его написать или я так и завяз в самом начале отзывонаписания, словно провалился под стилистический наст, проломив смысл собственной же задумки своим общественным весом. В итоге, одной ногой я будто стоял на чём-то твёрдом (возможно, это был скелет рецензии в зачаточном состоянии, однако я не был уверен), но это “твёрдое”, кажется, двигалось, и я не знал, сколько смогу так продержаться на нём и не свалиться, равно как не понимал, куда мы вообще едем. Помогая себе руками, я старался исповедовать культ равновесия, но меня постоянно куда-то клонило, склоняло и, когда охлаждающая жидкость закончилась,

Как назло, именно в этот момент, когда всё как бы растворялось и журчало, я планово автосохранился, и сохранение это, само собой, прошло неудачно, поэтому восстанавливаться мне потом пришлось из предыдущей резервной копии, то есть недельной давности, а не последней. Таким образом, из моей жизни исчезли не только воспоминания о том, что Зоя мне изменила, но и о том, что мы с ней вообще состояли в браке. Этот короткий брак, продлившийся всего семь дней, измотал нас обоих, мне до сих пор снились кошмары. В качестве воспоминания о неудачном супружестве у меня осталось только свидетельство о браке, копия заявления на развод и какой-то засохший цветок между страницами моего бортового журнала. Что самое ужасное, Зоя категорически не желала возвращать мне мою фамилию, поэтому существовала вероятность, что если мне не удастся выиграть суд, то до конца жизни я буду вынужден, согласно новым законам, носить фамилию их рода, а не своего. Раньше я был Понималовым, а теперь мог бы стать Томатным, но больше всего меня пугала даже не сама овощная фамилия, а родовой герб той семейки (помидор на фоне частокола из копий), которым мне пришлось бы заменить свой (очки на фоне земного шара) на всех документах и на рукаве. Оставалось надеяться, что мне удастся найти хорошего адвоката и отвоевать своё право на оригинальную фамилию. Знать бы только, где его искать…

– А то что будет? – нахально спросила Переливалова, занеся правую ступню над яркой красной линией.

– Очень надо! – демонстративно фыркнула Переливалова, возвращая ногу на место.

– Испугалась, – насмешливо сказал кто-то за спиной.

– Кто испугалась – я?? – с презрением в голосе воскликнула Переливалова и переливчато засмеялась.

Ответа не последовало: за её спиной наступила абсолютная тишина, вернее почти абсолютная – иногда девушка всей своей поверхностью улавливала шорох чьих-то ресниц. Тогда Переливалова три раза мигнула фарами, проверяя реакцию встречных на это действие. Реакции не последовало, и она удовлетворённо кивнула головой – сама себе – и поехала, точнее полилась. При этом Переливалова еле сдерживала льющуюся изо рта песню, изо всех сил стараясь не петь. Но если перед нею поставили микрофон – разве это не для того, чтобы она спела? Женщина задумчиво потёрлась носом о лобовое стекло, подняла глаза, в сердцах сжала правую руку в кулак, а указательным пальцем левой покрутила у собственного виска.

– Не могу! – крикнула она с неожиданной для её комплекции громкостью. – Разучилась петь!

И пальцы её правой руки как сжимались в кулак, так и сжимаются. А другой рукой она как крутила у виска, так до сих пор и крутит. Вот и вся история. Как тогда – так и сейчас. А мораль здесь в чём?

– Да что же со всеми вами такое? – в сердцах воскликнула Марина Аркадьевна Крохоборникова-Штерн.

– Так вот, дети, – продолжала К-Штерн, задумчиво нанизывая бусины на нитку; никто и не заметил, как она; К-Штерн закашлялась, стремительно нанизываясь на какое-то заболевание, а потом резко выздоравливая. – Меня послал Шатанья, – сказала она, – я пришла к вам с миром, успокойтесь, ешьте.

Размахнувшись, я покинул Землю, и ноги мои быстро устремились вверх, к Солнцу. Прямо за мной закипала заря – странное сиреневое варево, которое я мог наблюдать только через зеркала заднего вида. Я был весь обвешан этими зеркалами с ног до головы, мои покрытия все вздулись, но я был ещё жив, а значит мог закончить начатое. На моей голове мигала синяя лампочка – это означало, что я сейчас занят. Я просто не представлял, что будет, если меня.

Вжавшись в кресло, я открыл газету. Заголовок показался мне странным и даже глупым: "Мерзкий гнусный старикашка украл болонку у ребёнка и" – я не мог понять, что он натворил ещё: край газеты почему-то был каким-то нерезким, там всё расплывалось, я никак не мог в него всмотреться.

Смыв со своего лица остатки грима, я в задумчивости остановился перед воротами лифта. Когда дело касалось моих взглядов на проблему тлеющих огоньков, которые при желании можно было рассмотреть в самом дальнем углу горизонта, то от ответов я обычно уклонялся. С одной стороны, я не верил, что эта проблема может всерьёз кого-то заинтересовать. С другой стороны дома находилась пара магазинов и, кажется, какой-то спортивный салон. Я никогда раньше не называл себя "капитаном", но понял, что время пришло.

– Я капитан, – глухо или даже гулко сказал я в пустоту, из себя.

– Вот это, кстати, я запомнила. Он это движение часто повторяет, и один раз сказал нам, что это, мол, “синдром баяниста”. Ну, он так называет.

Мне никогда не хотелось попробовать на вкус воду из этого мдакающего крана, но сейчас он почему-то меня заинтересовал. Я потянулся к нему, зашатался, словно выламываясь из скорлупы, и попытался встать, но тут же передумал и остался сидеть. За окном что-то быстро плавилось в центре, а по краям уже застывало. Я стремительно мудренел.

– Какая гамма чувств, надо же. У него лицо постоянно меняется, мимика: он то кривится, то улыбается, то хмурится. У него же какие-то процессы в голове происходят при этом, да?

Уже третий день я поднимался из окна на крышу, с крыши – к небу, с неба – в космос. Я никогда не думал, что мне придётся снова летать, но я летел и смеялся, и мне это нравилось.

Не желая больше себя видеть, Антон отпрянул от зеркала и полностью прекратил отражаться где-либо. Это отразилось на его отношении к Ольге: больше она не казалась. Антон понимал, что он Антон, но как-то смутно, нечётко, и, возможно, по этой причине и не разглядел. Откуда-то изнутри наружу вдруг что-то кинулось. Антон заплескался и понял, что до острова осталось всего ничего, а он, дурак, чуть не утонул. Кое-как снова забравшись на плот, Антоний сел в специальное кресло. Это рассмешило его, и он прыснул в кулак. Возможно, кого-то такой жест даже напугал бы. Антон рассмеялся ещё раз и присел: ну нет, он не волшебник, совсем нет.

Его новым соседом по палате стал крупный, я бы сказал тучный человек с каким-то обиженным на весь мир лицом. Очутившись в новой обстановке, он замер и начал озираться. Видимо, я, понял Антон, не вызвал у него никакой подозрительности (и это хорошо), но новая обстановка явно требовала изучения.

– Вова Ново? – озадаченно переспросил Кувалда.

– Он забежал к вам, – тяжело дыша, сказал я. – Он прячется где-то здесь.

– Да нет у нас никакого Вовы Новы! – чуть не плача, закричала одна из официанток, выглядывавших из-за могучих плеч Кувалды. – Кувалда, миленький, сделайте так, чтобы он к нам больше не ходил, он нам уже надоел с этим Вовой, почти каждый день к нам приходит его искать, наверное какая-то новая семья в этот район переехала, а с ними и этот чудик.

– Ну ты и грыдло, Марат, – сказал Олег. – От кого-кого, но от тебя я этого не привык. Да не раздувайся ты так – всё равно не лопнешь, не старайся.

Они договорились на понедельник: что пойдут на митинг поддержать Гултынбаева перекосилась и с хохотом вошла. За ней всходили двери и вставали мосты, город просыпался, приветствуя новый день, радуясь новому утру. Перед лицом Гултынбаевой вдруг пронеслось что-то угрюмое, и в каком-то безумном полупрыжке она успела сфотографировать его шлейф, но забыла нажать "сохранить", и теперь её беспокоил вопрос, как делать презентацию без фотографий. Или: "Можно ли средствами операционной биосистемы вернуть недавний участок кратковременной памяти для его последующей фиксации любыми методами? Можно ли при помощи современных технологий установить в мозг человека так называемый буфер обмена хотя бы с двумя-тремя уровнями, чтобы недавние мысли не терялись и чтобы потерянную мысль можно было бы восстановить?"

Всё началось с того, что её дочери задали на дом написать сочинение про то, как один мужик нашёл в лесу сундук, открыл его, а там заяц. Мёртвый. Мужик спрашивает у зайца: "Заяц, ты правда мёртвый или прикидываешься?", а заяц ему отвечает: "Правда мёртвый, не прикидываюсь". Засмеялся мужик – мол, не обманешь: "А как же ты тогда разговариваешь, если ты мёртвый?", а заяц ему отвечает: "У меня динамик есть внутри, сам разговаривает". Опешил мужик, не ожидал он такого ответа.

Захлопнул сундук и спать лёг. Другой вариант: захлопнул сундук – и сам умер.

Колоссальных усилий Никишкину стоило прекратить думать, но он всё же прекратил. Для его мозга это означало примерно то же самое, что для лёгких и тела – задержка дыхания. Мысли уже не разбегались внутри черепа как ошалелые, а лежали на одном месте, словно загорая. Постепенно становилось понятно, что перед ним – трёхмерный видеоснимок какой-то квартиры, куда только что вошли три или четыре человека. Изображение – очень резкое, звук – чёткий. Длительность: около пятнадцати минут.

У Андрея дома я никогда не была и теперь внимательно разглядывала книжный шкаф. Вообще, если верить типологии Зары, идеальное количество людей в жилище должно равняться количеству шкафов в комнате, и у Андрея шкаф был всего один. Но большой. Изучая книги, стоящие на полках, я вдруг увидела среди них мою собственную: "Отчёт об эксперименте по исследованию воздействия депрессивного состояния на эффективность принятия индивидуального решения в условиях длительного воздействия агрессивной внешней среды". Это меня приятно удивило. Аккуратно достав книгу, я повернулась к ней с Андрею и поинтересовалась:

– Андрей, а что это у тебя за "Отчёт об эксперименте по исследованию воздействия депрессивного состояния на эффективность принятия индивидуального решения в условиях длительного воздействия агрессивной внешней среды" стоит на полке? Интересная книга?

Он секунд пять смотрел на меня молча, потом ответил:

– Нет. Ничего интересного. Написано увлекательно, но это единственный плюс. "Отчёт об эксперименте бла-бла-бла” – в названии два раза повторяется слово “воздействие”: куда смотрел редактор? Два "воздействия" на обложке – это некрасиво, это нефилологично. Да и вообще, лучше уж почитать "Практическое руководство по сопротивлению радиации" Веллермана. О-очень познавательно, скажу я вам, да и к названию вопросов нет.

Озадаченная такой резкой, оглушающей критикой, я попыталась возразить, однако Андрей жестом остановил меня и сказал скорее себе, чем мне:

– Интересно, откуда эта книга у меня взялась? Не сам же я её купил. Подарил кто-то? А впрочем неважно. У меня к вам ко всем предложение: а давайте попьём чай. Будете чай?

В итоге, все потащились на кухню. Я была очень обижена и озадачена. Я не думала, что моя книга "Отчёт об эксперименте по исследованию воздействия депрессивного состояния на эффективность принятия индивидуального решения в условиях длительного воздействия агрессивной внешней среды" может спровоцировать у читателя такую агрессию, пускай и не переходящую в рукоприкладство. С другой стороны, почему ни я, ни редакторы сами не заметили, что одно слово в заголовке повторяется дважды, причём без особой на то концепции? Андрей мгновенно открыл мне глаза на то, что такое настоящий профессионал в мире критики: он сразу видит все недостатки. Обида на него быстро проходила, уступая место восхищению. Вот это мужчина! Наверное, если бы он был врачом, то ставил бы диагноз пациентам даже без осмотра и анализов.

За чаем я так расчувствовалась (от чая я всегда расчувствываюсь), что опять стала говорить о себе. На этот раз Андрей не прерывал, а терпеливо дожидался окончания моего монолога. Я говорила (возможно, немного сбивчиво, но мне кажется, что все меня понимали):

– Ну вот, мне очень хочется вот что сказать. Говоря о современной культуре, я хочу сказать вот что. Она на самообеспечении, причём самообеспечивается каким-то дешёвым продуктом широкого потребления, как бы переработанным. В общем, это как уроборос быстрого питания. Надеюсь, вам понятен ход моей мысли.

– Анечка, ты, как всегда, права, – сказал он. – Конечно, для того, чтобы создать очень качественную культурную среду, потребуется много усилий и средств. Но ведь и наука работает не на мороженом, поэтому сравнение всего этого со второсортным уроборосом не считаю верным. Оно не слишком точное. Нам нужно раскрыть этот образ пошире, разворотить его, разворошить…

– … как осиное гнездо, – вмешался в дискуссию Андрей. – Ты, Митя, сегодня какой-то особо хитрый, все заметили?

Все как-то отвели взгляд в стороны, и я в том числе. У Мити были и хорошие черты характера, конечно, но избыточная хитрость в их число не входила.

От всего этого Митя сконфузился, съёжился, сморщился, как бы сцентровался и исчез. Андрей посмотрел на часы.

– Да в принципе нормально, – пожал плечами Андрей, снова опуская руку с часами. – Ну так на чём мы закончили?

Особенно мне нравилась его фигура: весь такой статный, округлённый. Глаза у него тоже были ничего: проникновенные. Он смотрел на мир так внимательно, что когда ты встречался с ним взглядом, у тебя возникало ощущение, будто в твой мозг проникает какой-то исследовательский зонд. Ты чувствовал себя немного уязвимо в такие моменты: казалось, Андрей получает полный доступ к твоим мыслям, точнее, реакциям на происходящее. Мысли он читать вряд ли умел: думаю, он всё-таки не догадался, что именно я – автор той книги "Отчёт об эксперименте по исследованию воздействия депрессивного состояния на эффективность принятия индивидуального решения в условиях длительного воздействия агрессивной внешней среды". Теперь я не знала, стоит ли открыться ему сегодня или ждать, когда он сам это поймёт.

– Тебе нужно ложиться спать. Давай обсудим всё завтра.

– Я не пойму одного, – сказал Митя, снова расцентровываясь и распространяясь до пределов своей прежней формы. – За что тебе дали премию? Почему не мне? Не Никишкину этому, чтоб его черти взяли^¹. А тебе. Почему?

– Да потому, – сказал Ерохин, – что мы с самого начала на разных уровнях были.

– Такое впечатление, что на “заразных”, а не “разных”, – глухо проворчала я. – У вас даже словарный запас стал одинаковый.

– Подожди, Сонечка, не вмешивайся. То есть ты хочешь сказать, Митя, что если бы Толя не тянул время

Когда я был маленьким и слышал это выражение от взрослых: “тянуть время за хвост и гриву”, я всегда думал, что они говорят о ком-то по имени Захвост Игривый. Более того, до меня доходили слухи и о человеке, которого якобы звали Липкий Встаньте, но очень долго, аж несколько лет, я не мог постичь этимологии этого имени. На расшифровку у меня ушло три года^², а потом я решил сменить фамилию и снова отправился в паспортный стол, но там сегодня меняли только имена, и поэтому я решил сперва сменить имя. Мои родители, царство им небесное, всегда в первую очередь думали только о себе, – даже в те годы, когда я пребывал на самой ранней стадии своего появления на свет, в те дни, когда я не имел идентификатора вообще. Мать хотела назвать меня Сергеем, а отец – Антоном, причём оба не желали уступать друг другу, и в итоге мальчик, то есть я, получил двойное имя: Антон-Сергей. Мальчик, то есть я, рос в атмосфере вечной двойственности, в глазах у него всё двоилось.

Сегодня вокруг меня царило какое-то небывалое, скажем так, оживление. Некоторые лица казались мне странно знакомыми, некоторые я видел то ли впервые, то ли вычеркнул их из своей памяти. Внезапно мне показалось, что надо мной висят чьи-то ноги. Тут же откуда-то сверху, сбоку от меня, спрыгнула радостная женщина средних лет. Её лицо тоже казалось мне знакомым: кажется, это была какая-то моя родственница.

Мне стало приятно: надо же, прислали поддержку. Действительно, когда меня не поддерживали, то я часто падал, но сперва я кренился, и иногда меня удавалось в этом состоянии задержать и тогда я не падал, но если меня не поддерживали или поддерживали плохо, при ходьбе я начинал медленно оседать и постепенно вообще оседал полностью, если меня никто не поддержал. А теперь меня всё время будет держать за руку, под локоть, вот эта женщина – что ж, вполне неплохой костыль, хахаха! – расхохотался Ксиленов.

– Ууу, язва! – воскликнул уязвлённый Тибор Андреевич во время конфликта с сестрой своей жены. Ему впервые показалось, что когда он прибыл в сортировочный центр, нужно было принять какое-то решение. А где-то за окнами шёл снег и шёл человек: одинокий, в длинном сером плаще, настолько одинокий, что даже его следы на снежной мостовой, казалось, убегают от него, словно крысы с корабля. “Я иду ко дну, – мрачно думал Десницкий, – я иду ко дну”. Всё, что бы он ни делал за последние лет пять, заканчивалось полным пшиком, нулевым выхлопом, он распылялся на какую-то ерунду, словно распадался на атомы, просеивался и исчезал. На полу до сих пор валялись осколки разноцветных стёкол – в лаборатории уже давно никто не убирался. В общем, мир стремительно зарастал грязью. Подумав, я решил убраться отсюда как можно быстрее – мне надоело это насиженное место, за все эти годы оно слишком уж запотело, на него налипла куча нежелательных воспоминаний, об него разбилось несколько птиц, и в конце концов оно поехало куда-то по плохой дороге в дождь и застряло. И вызвало спасателей, но те тоже застряли.

– "Спасатели!" – расхохоталась какая-то женщина. – Да вас самих спасать надо, ха-ха-ха!

В толпе кто-то тоже засмеялся. Мы с Женькой Марченко уже минут двадцать ползали на четвереньках возле троллейбусной остановки, пытаясь спасти муравья, который, как нам казалось, повредил ногу и мог не добраться к ночи до дома. Но в конце концов мы всё же справились с поставленной задачей: муравей был доставлен домой, а его жена, по случайному совпадению работавшая медсестрой, наложила ему тугую повязку на лапу. Заночевать мы остались прямо в муравейнике, не в силах сопротивляться тамошнему гостеприимству. Верховный вождь сейчас возглавлял поход против красных муравьёв и находился очень далеко от нас – примерно в двадцати метрах от муравейника, поэтому нам удалось пообщаться с ним только по видеосвязи. Мирмикула Второй оказался чрезвычайно любопытным насекомым – он внимательно выслушал многословную исповедь о наших злоключениях и поделился самыми свежими сведениями о мирах, куда не ходит человеческий транспорт. По слухам, там и время текло совсем иначе. Мирмикула также сказал, что по пути на север познакомился с белыми муравьями, и те были восхищены его усердием в защите родного мира – по их мнению, этот военный поход заслуживает экранизации. Тогда мы с Женькой только посмеялись над этим, но утром, когда покинули гостеприимных муравьёв, поняли, что их вождь был не так уж и неправ. Мир вокруг муравейника непрерывно изменялся, причём любой его участок был как бы отдельным пространством, и приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы всмотреться в него. Мимо нас проплывали гигантские дымящиеся айсберги (дети обычных айсбергов и блуждающих вулканов), мутировавшие панцирные дельфины, гигантские амёбы, пролетали огромные птицы с бивнями. Через некоторое время я увидел вдали наш корабль, но тут же понял, что это всего лишь оптическая иллюзия. У меня закружилась голова, мои контуры стали расплываться, и я понял, что теряю над собой контроль. С огромным трудом я собрался с силами и открыл глаза.

– Скажите мне что-нибудь обидное, – попросила

– А мне, пожалуйста, обиду с гневом, – попросила официанта

В то время я ела много цитрусовых, так что всегда носила с собой кулёк мандаринов, поэтому у меня было чем угостить мальчика: я угостила его двумя мандаринами, и он сразу успокоился.

Ощутил себя чрезмерно уязвимым, словно стоял в одних трусах перед толпой разъярённых индейцев с луками, сжимая в руках украденный тотем их племени. Один из краснокожих что-то кричал на непонятном Олегу языке. Телевизор болтался где-то сбоку и грустно бубнил на разные голоса:

– А я тебе говорю, что есть такой химический элемент – перламутрий, – упорно не сдавался кто-то.

– А я тебе говорю, что нет, – противостоял ему некто.

– Слишком конкретно отвечает на вопросы. Не по возрасту. Я… я боюсь за него.

– Слишком конкретно отвечает, а вы тревожитесь? Хм…

– Доктор, вы сами его спросите о чём-нибудь и сразу поймёте.

– Ну нормально отвечает, конкретно; не вижу причин для тревоги.

– Доктор, вы его ещё о чём-нибудь спросите, – голос матери действительно звучал тревожно. – Ещё несколько вопросов ему задайте.

– Хммм… Хороший конкретный ответ, нормальный для его возраста. Я не понимаю, по…

– Хммм… Скажи, Коля, а какой мультфильм тебе больше всего нравится?

– Да что вы вопросы какие-то дурацкие задаёте! – разнервничалась вдруг женщина. – Понятно же, что на конкретные вопросы можно отвечать только конкретно! Не из-за такой же ерунды я его к вам привела. Вы ему какой-нибудь абстрактный вопрос задайте. И получите конкретный ответ. Об абстрактном чём-нибудь спросите – сами тогда поймёте, о чём я.

Врач, который что-то быстро строчил в своём блокноте, перестал писать и уставился на ребёнка с откровенным изумлением.

– Это ответ? – спросил он недоверчиво. – Хммм… Спасибо. А скажи, Коля,

Роман “Возведение в степень” написан в тревожной интонации: автор уверенно нагнетает ощущение, что скоро произойдёт что-то не очень хорошее для каждого персонажа, и все даже подозревают, что именно, – все, но не читатель, то есть не верхний слой читателя. Нижний слой о чём-то явно догадывается, но до основного читательского слоя эту мысль не доводит, словно не работает лифт с этажа на этаж. При этом градус тревожности текста не только не снижается, но и постепенно повышается, а что вообще происходит с персонажами – до конца романа неясно. Всю книгу автор умело балансирует буквально на острие ножа между слоями смыслов и действий, и благодаря его несомненному таланту некоторые действия героев постепенно начинают выглядеть более осмысленными, чем вначале, но это обманчивое впечатление. Контуры сюжетной линии постоянно расплываются, а из-за обилия подтекстов и побочных сюжетов возникает ощущение, что всё происходящее – скорее описание внутреннего мира героев при совершении определённых действий, чем описание самих действий, совершаемых ими. На этом непростом фоне все персонажи постепенно остепеняются – возможно, отсюда и название романа^³. Известно, что при создании “Возведения в степень” использовалась такая техника, когда текст писался как бы в стол, а потом автор извлекал его оттуда и дорабатывал. Эти операции отличались друг от друга: одни проходили легко, другие же следовало проводить с большой осторожностью. Иногда автору удавалось вставить одну главу в другую, как матрёшку в матрёшку, а потом опломбировать новорожденную и быстро озаглавить, но такое случалось в последнее время не очень часто. Что касается лично меня, я смутно помнил, что появился на свет из бочки: меня прибило к берегу жизни всего разбитого, переломанного, доски мои насквозь промокли, обручи заржавели, но мне повезло: бочку со мной вынесло к одному рыбацкому посёлку. Мне помогли вылупиться, очистили от остатков скорлупы, умыли, а я всё ещё не мог поверить, что снова могу дышать и что мне удалось сбежать от ихтиандров. Как вы, должно быть, помните, я попал к ним совершенно случайно, и до сих пор не мог полностью восстановить все свои функции, разве что помыться мне недавно всё-таки удалось. Да, я наконец помыл сам себя – впервые за долгие годы без посторонней помощи, но делать это на регулярной основе у меня до сих пор не получалось – всегда что-то отвлекало. Выскочив из ванны, я весь в пене выскочил из ванны, вспениваясь. В воздухе пахло мылом, меня словно готовили к какой-то стирке, но, слава богу, мне удалось сбежать до того, как меня стёрло.

– И давно ты вылез? – тяжело дыша, спросил Юрий.

– А там ещё кто-нибудь остался? – тяжело дыша, спросил Юрий.

Я кивнул. Ситуация, конечно, была непростая: нам предстояло решить, будем ли мы пытаться спасти Тольку (и, возможно, погибнем при этом сами) или не будем. Переглянувшись, мы осторожно кивнули: рисковать не стоило, тем более Толька в нашем рабочем треугольнике всегда был скорее балластом, чем партнёром.

– В голове – как в люльке. Надо на вершину. До лифта не дойдём. Зря плыли.

Я кивнул и приступил к швартовке. Я швартовался и швартовался и никак не мог принять решение, что же мне делать, когда я наконец пришвартуюсь. В конце концов я решил не рисковать и пока ничего не предпринимать. Также можно было развернуть яхту и на малой скорости уйти в открытое море, что я и сделал.

Мы плыли третий день. Я волновался – и море волновалось тоже, и когда наша частота колебаний сравнялась, дрожь прошла по всему корпусу яхты и моему телу, а потом начался шторм. Мои паруса яростно захлопали, сражаясь с ветром, мои тросы гудели, как натянутые струны, мой киль вибрировал от невероятного стресса, моя мачта скрипела, моя палуба стонала. Но это было не самое страшное. Впереди показался рифы. Я на всякий случай лёг в дрейф, но это не помогло: меня всё равно сносило вправо. А шторм между тем крепчал. Он ревел и визжал так сильно, что мне казалось, будто у меня на голове не два уха, а больше. Я уже был готов бросить всё к чёртовой матери и сойти на берег, но в последний момент в голове у меня словно что-то щелкнуло, и я изменил решение. Снова развернув яхту, я бросил её прямо в центр циклона. Вся моя команда в ужасе попряталась по каютам. Постепенно паруса начали хлопать слабее, а радист сумел наконец выйти в эфир. Матросы потянулись на палубу, радуясь, что попали из шторма в штиль. Внезапно всё наладилось, улучшилось.

///"Смотрите, он улыбается" – метка: надо сюда вставить/

//позже// передумал вставлять, но метка засвечена///^⁴

Лёжа рядом с Соней, Динаров думал о том, что жизнь его всё-таки удалась. Он женат на самой лучшей в мире женщине, у него лучшие в мире дети, лучший в мире кот. Он занял призовые места везде. Как же ему всё-таки повезло! Лёжа рядом с Динаровым и ощущая себя заброшенной ракетной шахтой, Соня думала о том, как бездарно она использовала отведённую ей жизнь: муж – какой-то дурак блаженный, дети тоже придурки, и кот этот линяющий уже достал…

Другой роман автора снова бессюжетен, а написан такой техникой, словно рассказчик зажёвывает каждый абзац в самом конце. Звонкий поначалу нарратив постепенно становится нечётким, сминается, буквы и слоги наползают друг на друга, смешиваются, скомкиваются и оседают нелепой копошащейся грудой, лишённой какого-либо смысла. А потом рассказчик делает глоток какой-то жидкости (в романе она называется "эмульсией"), перестаёт дремать и снова начинает что-то бодро вещать, но потом его опять клонит в сон и предложение сминается, съёживаетс. М не хотела писать отзыв на эту книгу, но её заставили, хотя она не мгла предствтчт кднокабпб.

– Теперь ты счастлив, и я больше не нужна тебе! – кричала Вера, свободной рукй отлкв отсб надвиватв валадм.

– Меня воспитали ящерицы, – сказала Вера, высунула язык и зашипешшп нмила аврварс п тд ты учуд.

Она быстро сделала ещё один глоток эмульсии, следом ещё один, потрясла головой, приходя в себя, и продолжила.

– Кроме тебя, конечно. Ты думал, ты – стдженный? Ты проиграл. Только я допплю, ты уже пппыль. Чабып пашш. Пшшш, – имитируя сильное разочарование, она изобразила, как из неё выходит воздух. – Щсопб! Щсопб!

Я сделал большой глоток эмульсии. Не помогло. В научной литературе последних трёх столетий не наблюдалось ничего подобного, но передо мной была дверь и на ней было написано: "Сосредоточение". И я вошёл.

Оседлав ближайшее свободное облако, я устремился к счастью, но был перехвачен и остановлен на полпути: недостремился.

– Этот человек – антагонист здравого смысла, – было сказано в мой адрес на суде, и тот, кто это сказал, тут же заплакал. Вика ласково погладила его по голове, не забыв почесать за ушком и меня, примостившегося у её ног на берегу Эгейского моря. Она помогла мне закрепиться по краям и использовала теперь как коврик, как подстилку. Надо мной уже начинали посмеиваться друзья и не только, но я всё равно был твёрдо намерен добиться руки этой женщины, просто я решил начать это делать не с руки, а, так сказать, с ноги. Пока Виктория творила, я лёжал у её ног, а на меня сверху капала краска с её кисти, или это картина протекала, сочась всеми цветами радуги. Происходящее снималось на три камеры, как я потом узнал, но было поздно: я уже предстал перед всем миром в образе разноцветного неудачника, которому повезло оказаться в числе фаворитов одной знаменитой европейской художницы. Вика оплачивала моё проживание в пансионате, включая полноценное питание, то есть она полностью взяла на себя расходы, связанные с моим непомерным аппетитом, а помимо этого по субботам самостоятельно обучала меня различным движениям, которые, как считали врачи, могли ускорить моё выздоровление, а могли и не ускорить. Мне нравилось, когда Вика говорит: "Ах ты мой пушистик!" и протягивает мне еду на тарелке, а я стою перед ней преисполненный глубокой благодарности и целую в колени, слева направо, весь разноцветный. Меня не пугала несовместимость некоторых сюжетных линий с другими, но я соединял их как мог, поскольку от этого зависело моё выживание. Вот и сейчас я спешно подтягивал к себе небольшое сложноподчинённое предложение, проплывавшее рядом: в какой-то момент мне удалось зацепить его багром.

Человек резво двигался, когда навстречу ему выскочил Свет 9055. Произошла короткая вспышка между ними. Свет 9055 ничего не понимал на человеческом, поэтому все попытки человека что-то донести до него при помощи речевого аппарата, что-то объяснить, были только напрасной тратой времени. Для Света 9055 эти завывания с потрескиваниями были совершенно лишены смысла. Он прокрутился. Этого жеста человек не понял и смешно запрыгал на месте. Внезапно он замер, словно найдя какое-то решение, потом вдруг начал странно гнуть конечности. Кажется, он пытается общаться жестами, – понял Свет 9055. Вот он прижимает верхнюю конечность в голове, затем отводит её в сторону и показывает куда-то вверх, а потом снова касается ею лба. Повторяет это несколько раз. Но что он хочет этим сказать? Свет недоумённо колышется – он не понимает. Он не понимает и машет: уходи. Человек в свою очередь тоже не понимает, но появляется ещё один человек, они берут Света под руки и тащат к своей машине, чтобы отвезти куда-то – им сперва нужно вообще понять, что с тобой. Ты был обнаружен на берегу моря совершенно голый, весь в водорослях и с какой-то огромной ракушкой, привязанной к спине. Нам ещё предстояло выяснить, связано ли всё это с каким-нибудь запрещённым культом или нет. Зачем ты привязал к спине ракушку? Зачем лежал на берегу моря, словно тебя только что вынесло из него? Но у тебя нет жабр, не ври, ты не из моря, я тебе не верю, никакой человек не смог бы так долго продержаться под водой без акваланга. Что? Подожди, не ускользай. Значит, ты хочешь сказать, эта ракушка, а точнее моллюск и давал тебе воздух? Ты специально привязал его к спине, чтобы не отвалился? Ну ты герой, Типолай! Ну ты молодец. Ловко придумал! Вот это смекалка! Полезная штуковина: надо будет их потом приспособить для нужд армии. А чертежи, чертежи тебе удалось добыть?"

Улыбающийся, счастливый, радующийся тому, что меня похвалил сам подкорольник, я торжественным жестом протянул судьям водонепроницаемый тубус с чертежами, украденный мною у подводного чародея. Во время операции я потерял несколько своих людей, всё оборудование, частично – репутацию (когда не смог победить в драке одного из наших постоянных противников – старого как мир осьминога, и в какой-то момент решил ему поддаться, но моя уловка была рассекречена и освистана; для своих бывших поклонников я стал трусом и вынужден был уйти с ринга и завербоваться в армию, в подводные войска), частично – воспоминания (например, я начисто забыл, что было после того, как я подстригся наголо, но с тех пор все хрупкие вещи носил в чемодане). Я не мог понять, что же случилось. Я не помнил о себе практически ничего, кроме того, что когда-то был очень важной, почти королевской персоной. Именно я возглавлял тот партизанский отряд, который напал на одного из ангелов^⁵, облепил его со всех сторон, надеясь перегрузить, но в итоге почти все мы сошли с ума на выходе и теперь никак не могли восстановиться. Надо мной склонились знакомые лица, и в то же время я никого не узнавал.

– Да что, чёрт побери, происходит?? – закричал я возмущённо.

– Нас замкнуло прямо в замке! – потрясённо вскричал я, вспоминая. – В замке Ноль-Ноля!

Теперь я всё понял и всё вспомнил: мы пришли поиграть к Ноль-Нолю, но во время игры замок накрыла пелена, во рту появился сладкий привкус, и нашу цепь замкнуло, а когда мы очнулись, то лежали спелёнутые на каком-то холодном серебристом столе, вытянувшись в один длинный ряд, который при желании можно было повесить на плечо как патронташ или даже подпоясаться им. Вернулось воспоминание: я был одним из людей-боеприпасов, торчал из накопителя рядом с Мариной Каменюченко и Олегом Ивановичем на поясе у какого-то высшего существа, участвующего в трансгалактической войне, в которой мы, люди, рассматривались всего лишь как живые пули, начинённые разумом. Нас втыкали в какое-то оружие и разили нами направо и налево. Помню, когда я был на третьем уровне "Пули", произошёл забавный случай: я угодил в висок какого-то странного двуногого создания и разорвался внутри его головы, расплескавшись по всем извилинам, после чего мне пришлось около сорока лет доигрывать роль актёра театра в каком-то сериале. Я вдруг почувствовал себя уязвлённым, снова: неужели мне так и придётся до конца жизни ходить в гипсе? Я потряс головой, приходя в себя.

Внезапно я расхохотался, и тот, кто стоял передо мной анфас в анфас, видя, что я смеюсь, расхохотался тоже. Но смех его был немного ненатуральным, и я вдруг смешался:

– Ну что, ребята, остались мы с вами без связи.

– А вот так, – сказал я. – Связи с материком у нас больше нет. Радист умер. Только он умел пользоваться рацией, а своё умение никому не передал. Я один раз пытался научиться, но там значки какие-то непонятные, и их много, кнопки ещё всякие, в общем я сдался.

– Держите, держите его! – донеслись из-за окна крики.

Я придержал сюжет и прислушался к собственным мыслям. Давно они, чёрт побери, не отдыхали. Позавчера мне вручили премию за весомый вклад в развитие серьёзных отношений между полами, и я думал, что жизнь удалась, и вот сегодня меня лишили этой премии, поскольку один из моих протеже вчера развёлся. Кто-то ахнул и отошёл: он не ожидал такого поворота.

Припадки счастья стали побочным эффектом прививок для продления жизни, популярных в начале двадцать третьего века. Люди теперь чаще улыбались, больше ценили друг друга – это тоже было результатом действия эликсира. Но кто-то порой радовался более избыточно, чем остальные, то есть так называемый "припадок счастья" был резким выплеском положительных эмоций – и таким же вычурным, как и состояние крайнего гнева когда-то. Расхохотавшись, я бросился всех обнимать и слюнявить. Боже, какие всё-таки замечательные существа – люди!

– Никогда не думала, что буду сожительствовать с велосипедом, – Оксана погладила меня по седлу. – Как твои колёса, не спустились? – Её забота искренне меня тронула. – Может, подкачать?

С тех пор, как меня превратили в велосипед, прошло уже три месяца. Моя жена восприняла всё это на удивление безболезненно, хотя я вначале и опасался, что на зиму она поставит меня на балкон. Ночью я лежал на ковре возле кровати, иногда дребезжа во сне спицами, когда мне снилось что-нибудь нехорошее. Иногда мне снились кошмары о том, что у меня до сих пор есть ноги и что я бегу по какому-то гигантскому ковру, но вязну в нём и в конце концов просыпаюсь.

Понемногу меня начинал беспокоить вопрос, где находится моё сознание. Вряд ли в седле. Но если в колёсах, то получается, в каждом колесе по сознанию, значит я двухсознательный. Я смутно помнил, что в своей довелосипедной жизни видел в продаже научно-популярную книгу с названием “Парное сознание: плюсы и минусы”. Тогда я провёл мысленный эксперимент и чуть не получил инфаркт рамы: выяснилось, что ни одно из колёс моего сознания не существует отдельно от другого, они – одно целое, но просто моё сознание разделено теперь на переднее и заднее. На некоторое время, пытаясь обдумать всё это, я погрузился в состояние глубокого медитативного оцепенения.

Примерно через месяц такой жизни я вдруг обнаружил, что у меня не хватает пары спиц, моё заднее колесо стало щербатым. Очевидно, спицы были похищены, когда я спал. Неужели в этом замешана Юля? Но зачем ей мои спицы? Сдать на металлолом? Или это какая-то диверсия лично против меня: чтобы, потеряв все спицы, я в какой-то момент подломился, а все говорили бы: “Да это он просто от старости”? [от автора: где-то ниже ещё раз пойдёт речь о каких-то подломах, но это не точно] И в то же время мне казалось, что постепенно я начинаю что-то понимать. Я не могу сказать, что я совсем уж ничего не понимал до этого, но сейчас у меня было такое впечатление, что я стал понимать гораздо больше, чем раньше, хотя и не мог со всей уверенностью утверждать, что моё положение в жизни от всего этого как-то улучшилось. Но по крайней мере не ухудшилось – тоже вполне отличный результат после стольких лет скитаний и лишений. И вот наконец я перестал кочевать, начал хорошо зарабатывать, женился, развёлся, снова женился, и вдруг злая волшебница превратила меня в велосипед. Навсегда или нет – пока было не ясно. В целом, эта новая веложизнь меня устраивала (особенно когда Юля каталась на мне в парке), и, пожалуй, в каких-то аспектах больше, чем прошлая, человеческая. Я поёрзал колёсами: слишком уж неприятными были воспоминания, как я сморкался или кашлял. Мнения волшебницы обо всём этом я не знал. Если она думает, что я страдаю, – ну что ж, отлично. Так даже лучше.

Спустя ещё пару недель я впервые побывал на похоронах другого велосипеда (его сбил человек-грузовик), и именно тогда я узнал, что нас хоронят в гробах, формой имитирующих восьмёрку, – это было как-то связано с нашей велорелигией, в которую мне ещё только предстояло погрузиться. НЕСОВМЕСТИМОЕ СОЕДИНЕНИЕ. НЕСОВМЕСТИМОЕ СОЕДИНЕНИЕ ОТТОРГНУТО. Раньше я как-то не задумывался над тем, что означают многочисленные зарубки на носу моей бывшей жены, но теперь мне стало ясно, что таким странным образом она фиксирует свои воспоминания, точнее наиболее значимые моменты жизни. Никогда бы не подумал, к примеру, что эта чуть воспалённая полоска у переносицы, немного изгибающаяся в середине, – это наш знаменитый конфликт 2027-го, когда мы ездили отдыхать на море, или что этот, чуть левее, еле заметный шрам-код описывает ту эпическую схватку на кухне из-за непомытой тарелки. Моей новой супругой стала Мина из Уменьшенных Миров, и чтобы разглядеть её, мне требовался серьёзный микроскоп, а чтобы услышать её или быть услышанным ею, требовалась не менее серьёзная аппаратура, на поддержку которой в рабочем состоянии уходила почти треть семейного бюджета. Причём, с течением времени мне начинало казаться, что всё это надо мне намного больше, чем ей, а в припадках самоуничижения я вообще считал, что эти коммуникации нужны только мне одному, это была игра в одни ворота. Обычно именно я первым стремился наладить с нею контакт, а не она со мной.

– Что у нас сегодня на ужин? – кричал я в микрофон, прильнув к микроскопу.

– Да не ори ты так, оглохнуть можно! Готовить сегодня будешь сам, – приходил мне ответ через, допустим, пять часов, с задержкой, после того, как я уже нервно поужинал полуфабрикатами, разогретыми в микроволновке. – У меня сегодня собеседование с Доном Пандой.

Я не знал, стоит ли мне благодарить судьбу за то, что свела меня с этой женщиной, или следует задуматься о поиске любовницы. Открыв таблицу, я принялся сверять данные из обеих колонок, стараясь при этом соблюдать нужный баланс между ними, как того требовал этикет. В конце концов я стал главой отдела ошибочных представлений о чём-то, а ведь именно это считалось основной причиной всех войн в двадцатом веке и раньше. Но чем ближе к центру, тем больше все дрались, тем больше лилось крови, поэтому я прекратил сужаться и начал активно расширяться, вступая в контакты со всеми, кто подворачивался мне под руку, используя для этого любые подручные средства и не чураясь даже самых грязных методов. Со временем я стал жертвой профессиональной деформации и начал быстро терять человеческий облик: у меня проклюнулся хвост, появились перепонки между пальцами ног, и на фоне всего этого я так же быстро терял интерес к речи.

– Тшш, тшш! – я провёл рукой вдоль зала, как бы успокаивая аудиторию, но кто-то из зрителей, как оказалось, пожертвовал при этом собственным статусом, и ему теперь полагалась выплата по страховке.

Дополнительно меня тревожило то, что я до сих пор не мог найти знак троеточия на этой клавиатуре. Я спешился, нет, подождите, это не я спешился, а мой конь опешил, но всё это не настолько значимое событие, чтобы обсуждать его с привлечением средств массовой информации. Тем не менее ещё одна перемычка была обнаружена^⁶, и это стоило отметить. Уже три года я работал придворным дезинформатором, служил государству как мог, и оно за это платило мне той же монетой, то есть как получалось. Иногда я позволял своему организму поспать подольше, и за это закрывал глаза на некоторые грешки государственных служащих, которые порой брали взятки или тратили бюджетные деньги на себя. В те дни у меня ещё были полномочия контролировать поведение масс (больной преувеличивает, он просто работал охранником в торговом центре и увлекался созданием и распространением новых теорий заговора), не перебивайте, в те дни я работал придворным математиком и – особенно хорошо это становится понятно уже пост-фактум – довольно прохладно относился к своей жене. Наш последний конфликт произошёл позавчера, когда я сидел за столом и делал расчёты, а она подошла ко мне и то ли встала рядом, то ли присела на краешек дивана, но мне было не до неё: я только что нашёл ответ на мучивший меня вопрос, трансцендентны ли постоянные Фейгенбаума. Минут десять Лена стояла рядом, потом зарыдала и убежала из комнаты, а я продолжил размышлять над открытыми математическими проблемами. Моя супруга же была языковедом, но мы с ней долго не могли найти общий язык: у каждого он был свой. "Как ты там? – писал я на выдуманном нами общем языке. – Прошло уже два часа, как я недоступен для вашего понимания, ну по крайней мере так вы считаете. Для меня ваше поведение тоже выглядит странным: столько уже лет вы исследуете меня, а так и не поняли, что понимание между нашими расами не следует считать возможным, поэтому не стоит пытаться вступить со мной в контакт, всё равно я не отвечу. Все вопросы – только через моего секретаря. Прошло два часа, а вы до сих пор ко мне и не подступились – вам не кажется это странным?"

Мнение со стороны: этот камень, торчащий сбоку от дороги, никогда и никого не призывал к необходимости говорить о себе, но тем не менее обстоятельства моей жизни сложились так, что от меня потребовали сделать его описание, а я никак не мог понять, с какой стороны мне к нему вообще подступиться. Это был какой-то монолит, в глубине которого что-то отражалось, но было сложно понять, то ли это встречные фары меня ослепили, то ли просто скорость моей кареты была настолько высока, что огни фонарей, растущих вдоль магистрали, сливались для меня в одну сплошную яркую полосу. Я поёжился и обхватил руками колени: это означало, что в контакт с вами я вступать не готов. Хоть один его жест мы всё-таки расшифровали. А что, если мы попытаемся ему передать этот шифр назад? Что тогда будет?

“Извини, Марина, но я наверное не смогу прийти на собрание (я до сих пор ещё какой-то взъерошенный, поверь). С другой стороны, мы могли бы встретиться и перекусить когда-нибудь, а уже потом всё спокойно обсудить. У меня было такое ощущение, что соседи справа, слева, сверху и снизу симультанно меняют ландшафт своих квартир: я сделал такой вывод, основываясь на той серии шумов, которую они старательно производили. Надо мной кто-то что-то двигал, справа от меня – с покрикиванием волокли, слева что-то тащили, роняли и снова тащили, а внизу непрерывно хлопали двери и кто-то что-то кричал. Да, конечно, я полистал тот путеводитель по открытой местности вашего города, который ты мне прислала в прошлой бандероли. Ещё ты пишешь, что тот француз снова приставал к тебе на участке между Седьмой Южной и Пятой Параллельной, а что я могу на это сказать, что я могу сделать, если мы с ним находимся не только в разных географических координатах, но и в разных временных отрезках? Я не понимаю, что вы от меня требуете. Правда не понимаю. Перестать дышать?

Пересадка вопросительного предложения из одной главы в другую прошла успешно. И донор, и реципиент чувствуют себя хорошо. Ну хорошо, я не дышу, уговорили. И что изменилось? А ничего. Всё то же самое. Я закрыл глаза, воткнул два пальца в рот и свистнул, но волшебный конь не прискакал, всё развитие мифологии на этом участке между Седьмой Южной и Пятой Параллельной просто остановилось, пускай даже и существовало до этого только в виде метафоры. Удостоверение личности, понятное дело, поддельное, поскольку никакой личности у подозреваемого не обнаружено. Идеальный безличностный объект, или субъект. Его нельзя описать, исследовать себя не позволяет, кричит, пищит, вырывается. Прости, Марина, но у меня до сих пор сохранилось предубеждение насчёт близких контактов с вашей формой жизни, но сегодня знаменательный день: мне пришло письмо от другого свидетеля подобного события, и мы решили встретиться, а там будь что будет”.

– Знаешь, В., – сказал П., мечтательно закатывая глаза, – я хотел бы написать роман, в середину которого слово воткнуто зеркало, и с этого момента все действия героев отзеркалить в обе стороны, но так, чтобы создавалось впечатление, что никакого отзеркаливания нет. Ну допустим начинается роман с того, что герой пошёл в выходной день в магазин, а заканчивается, что он пришёл из магазина домой. Я несколько пробных предложений набросал, вот послушай: "Сидя перед зеркалом, Марина выщипывала бровь. Потом она встала, чтобы попить "колы" из холодильника и снова вернулась в комнату. Сидя перед зеркалом, Марина создавала себе брови из набора тонких, но острых волосков, которые она ловко втыкала в свободные места над глазами". Но тут у меня всё слишком спрессовано, а хотелось бы это расширить, ну как меха баяна растянуть.

– Правильно не "меха", а "мех", – поправил Т. и тут же представил волосатый баян. Впрочем, официально это вообще называется "меховой камерой", подумал он, но вслух этого говорить не стал.

– Ну это достаточно легко написать, – сплюнул чем-то З. и на том месте вырос баобаб. – А я бы хотел сделать вот что: написать роман о любви, но с такой техникой, словно с какого-то момента сюжет начинают как бы распиливать, точнее вспиливать изнутри, и во все стороны летят щепки, стружки, то есть в нашем варианте буквы и смыслы, характеры искрятся, может даже дымится что-то, ну вы поняли. Например, "Гелвадий спросунул и, заглянившись, руспал в сторону моря. (это был первый взрез) Он надеялся, что его встреча с незнакомкой пройдёт гладко и что он ни на чём не поскользнётся, хотя все другие его свидания обычно заканчивались полным соскальзыванием. Всегда, когда его растопыривало, она вся разворачивалась, а потом, закручиваясь, любезничала с его мамой, делая вид, что ничего не произошло. Но для меня в их поведении не было ничего удивительного, поскольку вели они себя так постоянно, – скорее наоборот меня бы удивило, если бы они перестали со всеми любезничать или что-то вроде. Внезапно Игорь зарычал и старооскаровским жестом указал на стену, где висела репродукция «Москвы, слезящейся огнями» Нестерова. Картага штукатурку, мутно-мутно, как в порваторе, заплясань? (это был второй взрез)". Но только на весь роман подобный сюжет раздуть. С диалогами, со всем таким.

– Да уж, непростая задачка, – согласилась Н., – нетривиальная. Я бы точно не справилась.

– А я, – вмешалась Т., – хотела бы написать сюжетное произведение на совершенно произвольную тему, пускай даже на производственную, а потом его как бы скомкать, сжать, выжать и посмотреть, что получится. Будет ли эта выжимка достойна публикации? И что делать с оригиналом? Но я ещё не знаю, с чего вообще начать. Может быть, вы подскажете? Я ведь не профессионал…

– Слушай, а это действительно интересно! – оживился З.

Проезжая через небольшой уездный город М., я остановился справить естественные н. и перексить в ккт-то мстнй збгаловке, но от вкуса тамошней еды меня всего перекосило, и, страшно расстроенный, я уехал, – не расплатившись, со скандалом. Тогда я ещё не знал, что меня сняли на видео и выложили на Youtube и что эта нелепая сцена набрала в сети миллионы просмотров. Я был почётным неврологом, с хорошей репутацией, но внезапно моя кошка забежала на дерево, а я полез её снимать. А она забиралась всё выше. А я лез за ней. В конце концов я остался один на этом тополе. Вы спросите: а где же кошка? И я отвечу: кошка вскоре после ухода Алёны вышла куда-то погулять и пропала. Для приличия я пару раз выходил во двор и звал то её, то Алёну, но потом вычеркнул эти переменные из своей памяти. В течение ещё нескольких дней моё лицо оставалось перекошенным, словно меня до сих пор перекашивало. Когда Н. увидела меня и спросила: "Ты чего кислый, как кефир?", я поведал ей историю последних лет своей жизни, порой перескакивая с года на год как бы второпях, а на некоторых датах замедляясь – например, я детально рассказал ей, как в один морозный вторник пошёл на почту отправить посылку старому другу (с которым мы когда-то учились в институте, но только его отчислили за прогулы и он переехал в другой город, однако мы с ним до сих пор поддерживал переписку и иногда присылали друг другу посылки с чем-нибудь занимательным – в тот день я хотел отправить ему интересную мумифицированную голову, которую я обнаружил, когда копал грядки на новой даче), но ничего не стал рассказывать про то, что у меня недавно родился сын и что сейчас я разводился. В обмен Н. рассказала мне про небольшой инцидент, который произошёл с ней в Гаграх (у неё, как ей казалось, что-то украли, но она не могла понять, чего же именно не хватает, и всё вертелась на одном месте, озиралась, а потом пошла в местную полицию и заявила о пропаже. В полиции над ней посмеялись и отправили прочь, не приняв заявление, а удивлённая Н. вернулась к себе в номер, потом – когда отпуск закончился – в родной город, и так и до сих пор не могла вспомнить, что же у неё пропало), но ничего не стала рассказывать про то, что её муж пристрастился к запрещённой игре "Маньяк", – симулятору серийного убийцы, за использование которого игроков штрафовали, а распространителей игры – сажали. Наташа знала, что он играет за эфебофила с навыком "педагог средних классов", а до этого играл за поджигателя детских приютов, называющего себя Прометеем и мстящего за плохое детство. Хорошо, что его смогли наконец остановить и приговорить к пожизненному, а то бы он и дальше всё поджигал.

– Да они меня бесят вообще. Особенно Вспышечная.

– Вот видишь! Она опять словно вспыхивает, а сейчас осядет и утихнет, наблюдай.

Утихнув, я присела и чихнула. "Эх ты, чихнуля"!", говорила мне в детстве бабушка, когда я слишком часто чихала, поэтому при ней я старалась чихать как можно реже или хотя бы немного тише. Но под кроватью было слишком пыльно и я просто не могла перестать чихать. Из этой идеи можно было бы развить целый роман: жестокая бабушка держит внучку под кроватью целых три месяца на летних каникулах. Постепенно внучка вырастает в дочку, дочка в мать, мать рожает близнецов и передаёт им редкое наследственное заболевание: умение читать человеческие мысли. В итоге, у близняшек всё время такое лицо, будто они находятся на какой-то помойке: носы морщатся, губы кривятся. Они слышат все людские мысли со всех сторон: это какая-то жуткая каша, лишний слой восприятия, добавившийся к нюху, зрению и слуху. В детстве они думали, что все так мыслят, но потом им открылась страшная истина: это они какие-то мутанты.

– Мы закроем все глаза, которые вы собирались открыть, – донеслось из телевизора. Он грузно присел, и состояние это ему понравилось. Ему было тяжело так долго стоять на четырёх коротеньких ножках, которые под него зачем-то подставила эта бабка, и он был рад, что его участь хотя бы немного облегчилась, пускай и временно – технический перерыв длился всего пять минут…

Олья пришла с работы очень расстроенная. В её смену прохудилась одна сноска: у звёздочки, открывающей вход в царство расширенных значений на краю какого-то слова, сломалось одно усико. Ну или просто надломилось, или слегка подогнулось – это более мягкая версия того же сюжета, если кому-то вдруг звёздочку жалко.

С художественной точки зрения роман "Отец, сын и спинной мозг" – один из самых увесистых памятников мировой литературы. Он полон смысловой избыточности, складывающейся из связей между действиями персонажей и внутренними мотивами, побуждающими их к этим действиям, а также регулярными отступлениями, каждое из которых наполнено глубоким философским смыслом. Главный герой романа – безработный, одержимый манией преследования и безнадежно запутавшийся в мире жизненных явлений. Поддавшись разрушительному действию времени и алкоголя, он решает покончить с собой, чтобы больше не страдать от обид и унижений, преследующих его с момента отчисления из института, но в процессе подготовки к суициду передумывает или просто забывает про намеченную цель. Записывая свой бред, он превращает себя в машину для анализа того, что ему удалось подслушать внутри собственной головы. В ходе экспериментов над самим собой этот мужчина изобрёл особый алгоритм, который позволяет записывать мысли как можно точнее, вплоть до самой незначительной детали. Он не только научился фиксировать мысли в момент их зарождения, но даже и производить их трепанацию. В произведении используется несколько видов таких алгоритмов и техник операций (см. статьи "Оперативная лингвохирургия в романе Олега Апатьева «Отец, сын и спинной мозг»" Андрея Усачёва и "Изменённые литературные состояния: что нового" Ольги Ольги в журнале “Вопросы литературы”, 2210). Такой набор техник позволяет любому автору создать мир высокой импликационной ёмкости, где многое подразумевается, но не осуществляется, – будь то фантасмагорический балаган или имитация повседневной действительности. Алгоритмы из этого набора эффективны при построении любых синтаксических конструкций, вплоть до имитации полного отсутствия любых синтаксических конструкций. Овладение этими техниками позволяет добиться эффекта, подобного которому литература не знала давно. К примеру, техника, которая называется "зацикливание", даёт автору возможность многократно воспроизводить уже созданный сюжетно-синтаксический цикл. Это делается с помощью нескольких ключевых слов, которые следует обязательно предварить точкой с запятой. Другая известная техника называется "циркуляция". Она в целом достаточно сложная, и при недостаточном умении у автора может начаться падёж падежей. Популярность набирает метод "фиксирования": при помощи двух "якорей", образованных глаголами типа "войти/выйти" или “открыть/закрыть”, к которым крепятся блоки из восьми слов, можно закрепить всю конструкцию художественного произведения, таким образом создав своеобразный контур смысловой неуязвимости вокруг него. Здесь когда-то было больше. Складывается впечатление, что невидимый рассказчик в упоении заглатывает эту самую истину, перед этим выковыривая её из неведомых глубин десертной ложкой. Мюс нашла выход из этого двусмысленного положения, оставив рассказчику на десерт несколько особенно язвительных комментариев, относящихся к старинным шовинистским ритуалам, например к ритуалу омовения ног мужчины женщиной. Выражалось это в следующих деталях: текст был снабжён комментариями, в которых говорилось, что, например, ритуальное омовение конечностей мужчины нужно проводить с помощью проточной воды и ни в коем случае не промывать их в конце романа стоячей, так сказать. В некоторых изданиях комментарии располагались внизу страницы, а в некоторых – в конце книги, что, на мой взгляд, крайне неудобно. Мюс крайне упряма, она ни за что не хочет признавать за собой какие бы то ни было ошибки. Мюс не раз вступала в спор с каким-то другим критиком, пытаясь доказать ему, что некоторые книги вообще не следует издавать. В частности, она обнаружила, что в одном из рассказов, принадлежащих перу некоего герцога Куси (малоизвестный русский автор Серебряного века, писавший под псевдонимом), есть весьма яркий отрицательный герой – некто Третий (в рассказе его имя пишется как "III"), настоящий вурдалак, питающийся падалью. Конечно, подобные идеи довольно типичны для ряда литературных направлений конца века, Мюс в этом не винит ни издательство, ни авторов, но реакция критики показывает, что подобное утверждение – не лучшее, что приходило в голову Мюс. Говорят, что это её первый роман, и что сейчас она очень тщательно подбирает персонажей для новой книги. Если это так, то скорее всего она сумеет повторить свой успех. Между тем, Мюс, как и другие наши друзья, начинает полнеть. Если я не ошибаюсь, сейчас её вес превышает 120 килограммов (вместе с комментариями).

Таким образом, впервые в истории было произведено вскрытие литературного произведения. Показанием к эксгумации послужило совпадение некоторых областей текста с симптомами острых психозов и разных ментальных аномалий, нередко наблюдаемых в современную эпоху. Более того, родственники утверждали, что видели словоподтёки на последних страницах погибшего. Вскрывать его должен был один из хирургов издательства – молодой врач, уже считающийся авторитетом в своей области. Мюс, со своей стороны, любезно согласилась ассистировать. Но уже на первом сеансе доктор Лампе был вынужден объявить: то, что он видит на хирургическом мониторе – это действительно художественный вымысел. Предыдущий диагноз – “нехудожественная проза” – был признан неверным. Итак, на основе свидетельства об эксгумации роман "Отец, сын и спинной мозг" стал считаться всего лишь художественной и не имеющей научного смысла работой, хотя раньше находились люди, которые всерьёз полагали, что рассказанная в книге история основана на реальных событиях и направлена на выработку и систематизацию объективных знаний о действительности. Побочным эффектом вскрытия романа стала смерть главного героя. В его затылке под густыми тёмными волосами нашли пулевое отверстие.

На фотографии слева: Мюс и Лампе у монитора в прозекторской.

На фотографии внизу: вы тянетесь во все стороны, лежите как морская звезда посреди съёмной квартиры. В уголке (иногда он левый нижний, но чаще – правый верхний) можно рассмотреть дату создания изображения: 28 ноября 2021 года. Вам ___ лет, вы _________ пола.

– Успашок, – попытался успокоить я её, но она вдруг запахнулась и, хлопнув дверью, вышла.

– Кто этот хлопец? – спросил учитель труда у Татьяны Петровны. – У него такой вид, будто он чем-то недоволен.

Не в силах разобраться в своих чувствах, Максим схватился за голову и принялся поправлять волосы, одновременно пытаясь вспомнить, зарядил он арбалет или нет. Враги наступали из-за Уральских гор уже несколько лет, но до сих пор не могли пробить ворота нашего замка. Прислонившись к стене на площадке между вторым и третьим этажами, я поднял забрало, прикурил у самого себя и стал посматривать в сторону двери: не идёт ли Женя. Когда она вошла в помещение, там царил уже полумрак, властвовала атмосфера вечера, хотя на самом деле было ещё без пятнадцати четыре. В этом кафе время словно бежало вперёд, опережая настоящее на несколько часов, поэтому там часто собиралась всякая около-интеллигенция, обсуждая местечковые издательские дела или, допустим, глобальную проблему права человека на размножение в таких неподходящих для этого условиях, как нынешнее состояние мира. ТПД считала, что проблемой бесконтрольного размножения homo sapiens нужно заняться всерьёз на государственном уровне, поскольку доверять решение таких вопросов самим людям, которые размножаются в катастрофических масштабах, категорически нельзя. Но нельзя и просто так погрозить пальчиком и убедительно попросить не размножаться: не послушаются. Таким образом, из речи Татьяны Петровны Даниловой, которую мы в целях экономии вашего времени продолжим обозначать как ТПД, следовало, что нужны какие-то жесткие меры, вплоть до смертной казни той пары, которая допустила увеличение количества сознаний в нашей вселенной на одну лишнюю единицу. Все соты заполнены, лимит исчерпан.

Я давно уже понимал, что исчерпался, и сутками просто лежал под начатым холстом, словно укрытый собственной никчёмностью, ничего толком не делая, лишь думая о всякой ерунде. Навсикая, на меня медленно наступала вата. Ко мне приходили друзья, причём по самым разным вопросам, – например, иногда они желали узнать, кто был президентом США в 1989-ом году, а иногда спрашивали, не пойду ли я с ними в какое-нибудь увеселительное заведение, где они любили коротать свои такие же никчёмные, как и мои, вечера. Я отказался, а зря: именно в тот день я мог познакомиться с новой сотрудницей, моей коллегой, но, увы, не познакомился. Возможно, именно это обстоятельство и спасло мне жизнь: я повис на парашютных стропах практически в центре своей квартиры, хотя мог бы заняться и чем-нибудь более интересным: например, высадиться на другую сторону канавы, где были другие традиции и другие законы (я до сих пор не мог смириться с существованием таких стран, где налог берётся с нереализованных возможностей, хотя именно в такой стране сейчас и оказался и в итоге платил этот дурацкий налог непонятно на что, с чего. Современники смеялись надо мной – мол, моё мышление слишком устарело, пора обновлять, но я до сих пор противостоял всяким новшествам, не вполне соответствуя системе нравов и технологий, принятой в этом обществе, то есть у меня было отключено автообновление. Таких людей на Земле с каждым годом оставалось всё меньше, мы уходили в историю и в конце концов лопались на её поверхности как очередной малозначимый пузырёк. Об этом можно было бы написать отдельный роман, но я не буду. В общем, всё, что было раньше, стремительно теряло свою значимость в глазах современников, и мне не имело никакого смысла хранить себя в этом мире вообще, если я не мог никому доказать, что "раньше было лучше". Я намеревался довести себя до точки и исчезнуть, сжаться. Но я этого так и не достиг до сих пор – так стоит ли брать с этого налог или нет, вот я к чему. В общем, мои понятия стремительно устаревали, мои предыдущие версии уже не поддерживались производителем, я мог не только не перенести, но и даже не дожить до всеобщего обновления, которое было назначено на несколько сотен лет вперёд и к которому все народы Земли готовились, тщательно прорабатывая ритуалы, описанные в священных книгах. Если такие разумные системы, как наша, не обновлять вовремя, то могут возникнуть серьёзные осложнения галактического уровня. Ведь одно дело, когда ты гибнешь в центре какого-то эпического полотна, с мечом в одной руке и с флагом своей страны в другой, и совсем другое – когда ты оставляешь этот мир по причине того, что в тот момент, когда ты банально пошёл за хлебом, по тебе ударил, допустим, какой-нибудь жалкий метеорит или даже простой кирпич. Именно этот вопрос меня всегда и смущал: что будет, если всем бородатым приказать немедленно сбрить бороды, завербоваться куда-нибудь и немного вздремнуть за бороздой, пока все остальные разогреваются? Я лично не мог предугадать последствий такой теоретической массовой акции. Признаюсь, меня не слишком глубоко волновали проблемы, связанные с прекращением поставок продовольствия, допустим, в какую-нибудь слаборазвитую страну третьего мира, хотя иногда мне и хотелось заняться какими-то более приземлёнными вещами: например, сходить умыться или даже поужинать. Я выглянул в окно: мир за ним был всё тот же: какие-то покосившиеся девятиэтажки напротив, заброшенная спортивная площадка во дворе и трансформаторная будка, в которой было принято трансформировать себя для подготовки к прохождению через ту стадию развития, когда разумные существа ещё не могут читать мысли, но уже пытаются и у кого-то даже получается, если это, конечно, не фантазии журналистов. Мне кажется, один раз мне уже удалось подслушать чью-то мысль, но я не был в этом уверен. Дело в том, что девушка, сидящая напротив, в какой-то момент вдруг подняла голову и случайным образом сфокусировала взгляд прямо на мне, поскольку в тот миг я тоже как раз чуть поднял глаза, отрываясь от изучения своих ногтей, и таким образом в течение короткого промежутка времени мы с ней внимательно смотрели друг на друга, и мне показалось, что я даже слышу, о чём она думает: "Это что за дегенерат на меня так вылупился?". Я сконфуженно отвёл глаза: я не любил столь часто и столь открыто сталкиваться с живыми людьми и особенно в метро, поэтому некоторые мои реакции смотрелись немного избыточно, и люди при столкновении со мной вели себя, с моей точки зрения, странно, хотя с их точки зрения всё было наоборот: именно мой образ не до конца соответствовал их представлению о том, что же такое здравомыслящий, “нормальный” человек. Они постоянно искажали факты, всячески приукрашая их. То есть это как таблицу умножения засеять розами, представляете? Это был синтез всего со всем, мы наконец научились синтезировать такие состояния восприятия, когда не требовалось больше вводить свой код при каждом утреннем подключении к реальности. И в то же время, несмотря на то, что эта услуга позиционировалась производителем как качественная, вводить её в широкое употребление, пожалуй, всё же не стоило, поскольку побочные эффекты не заставили себя долго ждать.

Глава девятая (предположительно, ориентировочно)

Пять долгих лет я не был в книжных лавках, принципиально не покупая и не потребляя никакой печатный продукт, с презрением отрицая любое печатное слово, хотя когда-то был завсегдатаем столичных книжных магазинов. Я заходил туда в своём плаще десятилетней давности, чуть съёжившийся от осеннего холода, и робким циркулем бродил вдоль полок, иногда беря в руки какую-нибудь книгу, открывая её и поверхностно изучая пару первых абзацев. Иногда я, помнится, что-то покупал, а не только рассматривал. Мне не нужна была производственная драма, которые в последнее время снова были популярны. У меня не было также необходимости читать и какие-то вымученные детективы, всегда востребованные в наших широтах. Я хотел чего-нибудь более возвышенного и в то же время более сурового, едва ли не эпического. Например, я бы с удовольствием почитал роман о том, как два человека стали одним, то есть вначале это была бы, допустим, пара Оля и Витя, а потом (допустим, во время ритуального соития) они сплавились бы и стали одним существом – Олевитей. И потом Олевитя ещё с кем-то завязало бы отношения и сплавилось, и ещё с кем-то, и все они так же сливались бы с кем-то ещё и постепенно всех нас поглотили бы, вытеснили, подменили. Сопротивляться мы не смогли, Земля в какой-то момент просто сдалась, и мир поглотил хаос, пришельцы всё перекрутили и над нашей планетой и возле Луны поставили какие-то непонятные штуки, а потом оказалось, что это они нашу галактику минировали, а вовсе не захватывали, как мы считали вначале. То есть мы думали, что они воюют с нами, землянами, как с разумной расой, чтобы взять нашу планетную систему под свой контроль, а на самом деле они просто прилетели сюда расставить мины, чтобы всё взорвать по каким-то своим причинам, а от нас отбивались, как от каких-то вредных местных насекомых, а не рассматривали как серьёзного врага (как мы считали). Это была хорошая книга, и, увы, инопланетяне всё делали правильно. Галактика была заражена новым вирусом, и лечению это всё не поддавалось. Гуманнее было уничтожить сотни разумных миров сразу, чем заставлять их мучиться, агонизируя чуть ли не веками. Но в конце концов мы заставили врага отступить, и он, скуля, пополз в свою конуру, смертельно раненый и опозоренный, в процессе отступления теряющий армии или крупное военное оборудование. Так мы и очутились на этой достаточно низкоразвитой планете, я и мои воины, брошенные своим руководством на произвол судьбы, оставленные среди каких-то нелепых двуногих существ, которые с интересом нас рассматривали, но в контакт вступить не пытались.

Жили-были три подружки, звали их Ляля, Лиля и Лёля. У Ляли были такие волосы, что каждый, кто их видел, хотел их потрогать, зарыться в них. У Лили были такие глаза, что каждый, кто в них смотрел, хотел там утонуть, раствориться. Лёля ничем подобным не выделялась, но была и у неё одна интересная особенность: расшвыривая противников и обнимая последователей, она вошла в комнату, прикрывая свою наготу лишь старой как мир занавеской, потому что ей нужно было хотя бы чем-то прикрыться, и что-то тихо сказала.

– Ирочка, – встревожено спросила Нина Аркадьевна, отвлекаясь от проверки тетрадей, – ты хорошо себя чувствуешь?

Ирочка чувствовала себя в целом хорошо, но в то же время как-то странно. С утра ей хотелось плакать, потом сходить в туалет, а после того, как она туда сходила и потом поплакала, ей захотелось во что-нибудь завернуться и в таком завёрнутом состоянии поплакать дополнительно: ещё сильнее. Мы разминулись с ней на расстоянии быть может каких-то полуминут и полутонов, но я совершенно не понимал, что могло вызвать у её ученицы такую печаль, хотя широта ученических взглядов, конечно, впечатляла: интересы этой породистой дамы простирались буквально от и до. Современные археологические раскопки помогают пролить свет на большое количество тайн о том времени и той расе, которая предшествовала здесь нашей. Иногда удавалось извлечь из обломков прошлого кусочек чьей-то жизни; например, мне в детстве попался эпизод, который я для себя обозначала как "мужчина прогибается под внешними обстоятельствами и в них застревает". Мне он достался в немного растерянном или даже обиженном виде, обиженном буквально на всё: на истеричного начальника, на фригидную жену, на своего сына-подростка, чей уровень умственного развития (ну это по мнению отца) стремительно приближался к уровню развития собаки. Но сам он был мягким и добрым человеком – просто ему не повезло, и он угодил в такой вот стратегически непростой сюжетный узел, в результате чего стал злым и нервным. Подобные жизненные узлы – большая редкость, скажу вам, господа. В последнее время их генерируется всё меньше, они становятся всё менее спутанными, более дешёвыми, а качество характеров, которые нам удаётся извлечь и изучить, стремительно падает. Отсутствует, так сказать, себеразвёрстка персонажей. Яркие эпизоды попадаются очень и очень редко, действие какое-то вычурное, волосы давно не видели расчёски, платье всё помялось, порвалось, а её саму рвануло куда-то в сторону и вырвало, но она всё же, облегчённо вздыхая, выровнялась и подошла к столу. Виталик обещал перезвонить, но почему-то не перезванивал. От этого молчания Мариночка начинала тревожиться. Её дочурочка в это время спокойно спала и сопела в подушку, то есть это была я, речь обо мне. Но потом я удачно вышла замуж и сейчас лежала на пляже в Эгеях, ожидая, когда мне принесут очередную порцию коктейля. Моим новым супругом стал Ифанас Горнолаев, владелец крупного завода по производству отрицательных эмоций, и, чтобы я не скучала дома, он устроил меня секретаршей у своего друга – приземистого Всеволода Полуоборотова, чей отдел занимался разработкой стратегий, которые могли бы сделать их компанию лидером рынка. Его женой была родная сестра Ильвадия Головалогова, директора секции гнева на том же заводе, – ошеломляюще красивая Гультистай, с матерью которой я когда-то училась в одной школе, но только мы с ней разминулись и не заметили друг друга в этой поземке. Поземкин потряс яйцекладом и сплюнул напалмом. Эта игра ему определённо нравилась. И почему он, старый дурак, не начал играть в неё лет десять назад, когда игрофоны ещё только появлялись в открытой продаже? Ведь столько всего придётся теперь наверстывать...

Косте вдруг показалось, что всё это происходит не на самом деле. С другой стороны, если здесь всё не настоящее, то почему бы не расслабиться и не поиграть?

Сверху с холмов сбегали верёвочные лестницы и сползали деревянные ступени, по ним бегала и ползала детвора – с разноцветной кожей, разных возрастов. Снизу поднимались пучки проводов (красных, чёрных, синих и зелёных), слегка искрясь и потрескивая. Я поправил причёску, потёр глаз, высморкался, прокашлялся и только приготовился войти, как дверь открылась и прямо передо мной возникла незапланированная ситуация. Стремясь избежать последствий скандала, я уменьшился раза в четыре, и мне удалось наконец протиснуться между сиденьем и накидкой.

– Я не накидывала! – отбивалась Галина Андреевна. – Это не я, я тут ни при чём. Оно само.

– Само, значит, накинулось? – ухмыльнувшись, уточнил полицейский, поддерживая её на всякий случай под локоть.

– Она задыхается! – раздавались голоса. – Помогите, девушка задыхается.

Мне стало плохо в вагоне метро и сейчас меня везли в больницу: это я могла наблюдать, так сказать, воочию: за окнами дилижанса мелькали какие-то небольшие города и незначительные события. До сих пор я так и не могла смириться с фактом, что человек – это просто подвижный нервный узел, мечущийся туда-сюда по статичным декорациям, но тем не менее мне приходилось с этим считаться. На разном отдалении от меня происходило множество вещей, с которыми я сама была связана весьма отдалённо, но, судя по всему, карета неслась по железнодорожному району вдоль собственно железной дороги, а значит уделять повышенное, избыточное внимание этому аспекту бытия сейчас не стоило. Задёрнув шторку, я откинулась на спинку, чуть опустила пенсне и принялась насвистывать какую-то популярную песенку, которая, судя по всему, быстро начала раздражать одного из пассажиров: худощавого мужчину в полосатой робе, до этого разглядывающего через лупу картинки в какой-то детской книжке. За определённую плату из меня могли бы вырезать этот кусок памяти, но я не хотела расставаться с ним, поэтому и прятала, завёрнутым в носовой платок, в щели под бараком. Мы надеялись, что офицеры этот тайник не обнаружат, а если и обнаружат, то не смогут понять, что они такое вообще нашли: какой-то кусок непонятно чего. Изначально нашей основной задачей считалась разработка такого программного обеспечения, которое справлялось бы с проблемой самовоспроизводства разумных систем более эффективно, чем человеческие женщины, но постепенно мы расширили наше понимание земных процессов и перестали вмешиваться в развитие людей на доплодовой стадии. Откинувшись на спинку сиденья, я задумчиво листала записную книжку, шелестела её листами с такой интенсивностью, что они становились какими-то особенно шуршащими, если правильно следовать рецептуре, или наоборот прилипали друг к другу от вечной засаленности и оскорблений, а потом залипала в этот свой телефон, который у неё тоже весь какой-то заляпанный, вот, посмотрите. Ну мне тоже неприятно прикасаться, но что поделать. Это такой уровень научно-технического прогресса, когда становится возможным абсолютно всё, включая индексацию воспоминаний, но при этом отсутствует возможность чисто по-человечески радоваться таким, например, вещам, как временное заикание или внезапно закончившийся стержень у ручки. Эльвира до сих пор хранила свою первую ручку – нелепую бело-синюю пластмассовую конструкцию с пересохшими чернилами, в которых навечно застыли невысказанные предложения, что закисли и окаменели ещё в дозародышевой стадии. Неравноценный обмен, знаем, но, увы, современные нравы сейчас такие, что всё словно поставлено с ног на голову, а потом снова с головы на ноги, вот так и вращается и ничего не понятно, всё мелькает. Остановить не пробовали, гражданин начальник, – решили что ну его на фиг, пускай лучше сам останавливается, чем будем его останавливать насухую. Атакуемый малопримечательными деталями, я отставал от общественной жизни ежедневно на один день, а она словно убегала от меня, всегда опережая на шаг, а иногда даже на сутки. Никита Насуточный распрямился и замялся, когда понял, что его попытка набить себе цену признана неуспешной и что в её регистрации ему отказано. А с другой стороны – да и чёрт с ним, наверное, прошло ведь уже целых два дня, как меня отбросило от центра, по мере удаления от которого я даже менял свою полярность (или, как это называли в те времена, "биологический пол"). В голове у меня всё просто кипело, я смещался. Однако, ошпаренный рассудок – не лучшее, что может пригодиться при походе в горы, поэтому я решительно отбросил все рассуждения в сторону, словно это как-то могло облегчить мою участь. Но благодаря этому чудесному устройству и стали возможны переговоры между двумя идеологически несовместимыми сторонами, в данном случае между моей и вашей, и мы уже который год уверенно наращиваем мост от полушария к полушарию, пытаясь протоптать эконом-тропинку туда-сюда, потому что на оплату государственной магистрали у многих просто денег не хватает. И в то же время главным всегда считалось: не перегрузить, не превысить, не дочрезвычаить, так сказать, то есть не провоцировать, не доводить живую систему до состояния чрезмерного реагирования на любые, даже самые незначительные происшествия. Со временем в обществе была сформирована негласная потребность в новом абзаце его развития, оно отчётливо хотело куда-то перейти, но поскольку в те годы нам не разрешали выражать открыто свои желания, потребность эта нашла отражение в культуре лишь на картонных табличках, откопанных пять веков спустя под Сибирскими Эмиратами. Ещё одна запретная тема имела отношение к процессу формирования новых форм досуга. Так, например, очень популярны были междусторонние треугольники семейных отношений, когда, допустим, папа пил, мама пела, за ребёнком никто не следил, и в итоге из таких детей вырастало нечто непредсказуемое, вспученное, с яркими чертами характера, с кучей вредных привычек, с непочтительным отношение к старшим, к авторитетам, современная молодёжь меня просто поражала порой своими выходками, а её саму в свою очередь раздражали мои выходки, когда я выходил из себя слишком внезапно.

Чтобы убедиться, что всё это действительно происходит, я на всякий случай поставил себя на паузу и прислушался, но все звуки были теми же самыми: где-то вдалеке шумел экскаватор, в нескольких метрах от него по деревьям стучали дятлы, а совсем рядом с моим окном басовито урчал спящий мотоцикл.

– Я так тронута, – призналась я. – Слёзы текут по моим волосам.

Уже несколько глав я искала перемычку, при помощи которой можно перейти сразу из середины к эпилогу, но в связи с дождливым сезоном её, видимо, затопило (если она была замаскирована, допустим, под мостик через ручей), и поэтому я толпилась у воды, ожидая, когда она отступит, утечёт, высохнет, съёжится, исчезнет. За руку я держала Алексея, своего мужа. Алексей вдруг понял, что происходит нечто очень важное и попытался это записать, но как назло стержень в ручке высох, потому что я уже лет десять ничего ею не писал; тогда я бросился к печатной машинке, но бумага рассыпалась от старости в моих пальцах, а клавиши при нажатии скрипели, как несмазанные; тогда я включил компьютер, но клавиатура вообще не реагировала на мои прикосновения. Просунув руку за системный блок, я нащупал нужный кабель и переткнул его в соседнее гнездо – и всё заработало! Я снова мог доносить до людей свои мысли, вступать с ними в контакт, пускай и при помощи записок. Эти записки игроки должны были собирать. Мне досталось меньше всех записок, так как я был ниже всех ростом и не всегда мог видеть, что лежит на полках, поэтому я проиграл, я проиграл...

Удден умирал, потому что его утопили. Я воскресал, потому что меня восстанавливали. Утапливаемый и воскресающий, мы никогда не были знакомы, но скоро наши пути разойдутся окончательно: я воскресну, а он умрёт, и тогда для мня всё продолжится, а для него всё остановится.

Это откровение обрушилось на меня как-то чересчур уж внезапно. Меня отвели в палату, привязали к кровати, воткнули в рот кляп, закрыли глаза чёрной повязкой и оставили наконец в покое. Спустя три года я вернулся в своё тело и ахнул: в каком оно было виде! Несколько зубов отсутствовали, зрение ухудшилось, мочевой пузырь давно уже никто не опорожнял, глаза слезились, губы пересохли, нос заложило, в глотке першило, в животе бурлило. Кряхтя, я попытался встать и тут же снова рухнул на постель, поскольку одна нога у меня была почему-то в гипсе, причём старом, грязном. Кое-кто явно нарушил арендный договор! Я был вне себя от бешенства: мне ж себя теперь восстанавливать и восстанавливать!

Прошло десять лет. На следующий день я арендовал судно на воздушной подушке и отправился на Урал к своему старому учителю, чтобы попросить его ещё раз объяснить мне, как рассчитать тяжесть вины, если известны только музыкальные вкусы виновника и его рост. Но больше всего меня удивило то, что все мои бывшие одноклассники почему-то выглядели так, как будто до сих пор учились в школе, классе в пятом.

С лёгким недоумением я смотрел на этих пацанов, с которыми мы когда-то вместе учились, вместе росли, вместе играли: почему-то они уменьшились, а я при этом оставался взрослым. Мне хотелось похвастаться и оволосением на интимном месте, но мой нынешний уровень культуры не позволял мне так поступить (тем более перед "детьми", пускай и условными, – условным сроком я бы тут точно не отделался), хотя раньше мы с одноклассниками в подобных ситуациях особо не церемонились. Но я не понимал, почему всё происходящее называется "вечером встречи выпускников", ведь они, получается, ещё не выпустились, а я давно уже это сделал, опередив их лет на двадцать.

– Пацаны, а вы до сих пор такие же маленькие! – удивлённо сказал я, присаживаясь на колени перед крошечным Серёгой Барызиным.

– Да это не мы маленькие, а ты сам какой-то увеличенный! – выкрикнул Колька Рыбников, и все расхохотались.

А это кто там прячется под партой? Не могу рассмотреть, присаживаюсь. Какая-то девочка в тёмном углу прячет голову в колени, но иногда выглядывает из-под локтей, кутаясь в их сгибы, и смотрит на нас из-под бровей.

– Сложно, не могу больше читать, – пробормотала Оля, виновато поднимая голову от книги.

– Чи-тай! – процедил сквозь зубы Мальницкий.

Съёжившись, Оля вернулась к чтению. Брат писал, что всё у него в целом хорошо, но есть одна проблема: финансовая. И он просит старшую сестру занять ему крупную сумму до зарплаты. Но Оля-то прекрасно знает, что брат не вернёт деньги. Он постоянно весь в долгах и редко что кому-то отдаёт; как его до сих пор не пристукнули – непонятно. На что живёт – не знаем. Имеется подозрение, что у него дома есть кот, поскольку однажды его видели с упаковкой кошачьего корма. Ни в чьей памяти он толком не отложился. Так, какой-то новый сосед со съёмной квартиры, и всё.

Последние дни я провёл в томительном ожидании Лиганды, и когда она пришла, я сразу же бросился на неё и повалил в траву. Она хоть и сопротивлялась, однако как-то вяло, словно ей было совсем не до меня. Я накрыл её собой и стал целовать в лицо – не то чтобы страстно, но напористо, точечно, словно атаковал своими губами избранные участки её кожи. Лиганда несколько раз зевнула, потом вдруг насторожилась и спросила:

Мне стало стыдно за своё поведение. Я слез с неё и просто сел рядом, делая вид, что ковыряю пальцами рук между пальцев ног. Я настолько глубоко погрузился в это занятие, что не заметил, как наступила ночь, а когда наступила ночь – стало холодать. Когда стало холодать, из-за гор к нам пришли какие-то племена, зародившиеся где-то на руинах Омска, но с успехом идущие на восток, захватывая и присоединяя к своему новообразованию область за областью. Я спрятался за шторой, и меня, слава богу, не заметили.

Я начал слежку в среду. Объект жил достаточно незаметной жизнью, почти никак не выдавая своего присутствия внешнему миру. Его эмоциональный спектр был очень тусклым, он почти ничего не ощущал. У меня с самого начала возникло ощущение, что он под наблюдением, и вполне обоснованное, поскольку я сам за ним следил, после чего решил прокатиться с горки, а в итоге покатился по наклонной: постепенно начал пить, потом спиваться, потом съедаться, считываться, ссматриваться, закачивая в себя чужие мысли, чужие жизни. Я зарядил в себя полную обойму людей, а запасных повесил на патронташ, я был весь в людях, я облип чужими жизнями, как пиявками. Ужас овладел мною, а потом я сам овладел ужасом, и так мы с ним катались и боролись несколько часов или даже веков, но победу всё-таки одержал ужас. Ценой огромных усилий, смазанных невероятным везением, мне всё-таки удалось ускользнуть, и теперь, на ходу регенерируя, я бежал так быстро, как только мог, чтобы успеть на место нашего свидания, хотя с виду и не скажешь. Я сразу ей сказал: “Твой Т**в – днище, дноще и днеще”, а она в ответ что? Нулевая реакция. Так в общем всё и закончилось: печально. Мир захлестнула мода на печаль, все внезапно очень сильно опечалились и, сгорбившись, поплелись прочь, хотя когда-то наоборот уверенно шагали вперёд, всё побеждая и постигая. Они всего достигли и их резко отбросило назад, словно отпружинило: такие расы мы называли отпружинившими и старались от их планет держаться подальше на всякий случай. Мне нравилось читать новости о земной моде середины двадцать первого столетия. Заголовки газет так и пестрели яркими фразами типа “Новый вирус перекинулся с материка на материк", “Это распространяется по всему миру”, “это захватывает”, “это вовлекает”, “это хаос”, “мама, тут всё заболело”, “мама, мои мысли скачут с одного на другое”, “мама, я словно взвихриваюсь”, “помогите мне”, “помо…”.

Не снимая пиджака, я начал яростно копать – с такой энергией, как ни копал никогда ещё до этого. Довольно быстро я стал каким-то взмыленным, вспотел, одежда помялась, но я продолжал отшвыривать от себя землю с той же интенсивностью. Мне хотелось закопаться как можно быстрее как можно глубже и сменить фамилию на “Какможноглубный”, чтобы она действительно отражала моё актуальное самочувствие (моя настоящая фамилия, увы, “Корнеев”, но я до сих пор не могу ассоциировать себя с ней, потому что не чувствую себя закоренелым или укоренившимся, наоборот я был этаким перекати-поле, нигде не задерживался, кочуя по съёмным квартирам из города в город). Несмотря на всю серьёзность ситуации, молодая паспортистка, прочитав моё заявление на смену фамилии, вдруг прыснула в кулак, а потом вообще расхохоталась, взорвавшись ошеломляющими всплесками искреннего смеха. Её поведение я считаю абсолютно нетактичным и согласен с вами в её оценке. Прошу меня извинить за то, что моя сотрудница нахамила вашему дедушке. Она уже уволена. Фамилия вашего достопочтенного предка будет заменена на ту, на которую он просил изменить, в кратчайшие сроки. Извините ещё раз.

Подумав, я решил отложить яйцо на потом и предложил всем поиграть в переворот. Первый ход сделал я: перевернул всю ситуацию с ног на голову. Капсулу со вторым ходом активировал Брюквий – он сам перевернулся. Астрамазова на третьем ходе устроила переворот среди нас и победила. Конец игры.

– Углубись! – кричали спелеологи туристу, застрявшему в глотке узкой пещеры, что смотрелось скорее комично (как нелепый Винни Пух, застрявший в норе), чем трагично (удав заглатывает кролика). Владимир приехал сюда за деньги предприятия: за особые заслуги руководство трикотажного завода наградило его поездкой в санаторий.

– И не вздумай, Анатолий, отказываться, – сказал Денис Александрович, протягивая ему зелёную папку. – Вот тебе секретные документы, доставь их на военную базу под Мурманском и любой ценой предотврати как минимум четыре теракта в этом полугодии. Подтянись. Ты сильно отстал, Анатолий. Ты устал. Ты плетёшься позади всех, у тебя ноги заплетаются. Мы все через это проходили. Затем я вытащил рацию, подключился и начал бросать в эфир короткие сообщения.

– Митрич, ты? Как дела? Что? Не узнал? Да это ж я. Ну конечно. А ты думал. Когда я приехал? Да прямо сейчас. Вот стою. – Я секунду передохнул и продолжил, почти не оставляя ему пауз на ответные реплики: – Ну как дела? Как наши? Всё в порядке? Я соскучился. Не успеваешь записывать? А ты успевай. Ну так вот. Открываю я, в общем, дверь. Гражданочка, выйдите из телефонной будки, вы мешаете мне разговаривать. Гражданочка, что вы делаете? Гражданочка, это… это уже чересчур! Гражданочка! Нет, не надо-о-о-о… – Тут я театрально захрипел в микрофон, и наше эфирное время закончилось. И я как всегда уложился секунда в секунду.

Во мне ещё не совсем погасли ощущения о том, что недавно я думал о каких-то памятниках, а возможно иногда даже сталкивался с ними, но почему-то всегда про это забывал или не обращал на них особого внимания, а зря, ведь городские памятники могут очень много рассказать об истории города. Вот взять, например, памятник неандертальцу, поставленный перед центральным парком города М. Зачем нужна эта гигантская обезьяна с дубинкой в крупном парке отдыха, куда все погулять приходят? Вы знаете, что в народе наш парк (НАШ ПАРК!) стали называть “обезьянником”? "Пойдём вечером в обезьянник, дорогая?" А один мальчик у папы спросил: “Папа, а зачем здесь Кинг-Конг”? У нас, Владимир Владимирович, преступность повысилась из-за вашего памятника, потому что здесь контингент другой стал собираться! Как раз такие же обезьяны по сути. Они к нам ПРИТЯГИВАЮТСЯ! Прибыли парку они не приносят, а денег на ремонт уходит много. И мы, сотрудники парка, просим: уберите эту обезьяну!

Я почувствовал себя виноватым. Действительно, эффект неандертальца на город оказался не таким, какого ожидала мэрия. Чиновники и их приближённые скульпторы наивно надеялись, что посетителям парка – и туристам, и жителям города – будет приятно видеть своего далёкого предка в виде памятника, хотя слегка и опасались, что это может не сильно понравиться верующим, но их мнение сейчас не слишком учитывалось: не так давно их снова лишили права верить во что-нибудь и они постепенно угасали, вырождаясь до небольших сект. Но никто не предполагал, что памятник будет массово менять сознание посетителей, делая их более дикими, более животными, как бы на время возвращая в каменный век. Двое пьяниц вчера забрались в аттракцион “Комната страха” и пугали клиентов, тем самым распугивая их^⁷. Какая-то девушка сделала кучу прямо у фонтана и это тут же попало в интернет, социологи опасаются появления подобной экстремальной моды, аналогичные случаи уже где-то были. Ребята в спортивных костюмах вытачивали дубинки из веток дубов, которым, между прочим, уже триста с чем-то лет – у молодёжи нет никакого уважения к старине, к природе. Мне больно было смотреть, как они ломают наши ветви и срывают с нас листья, но я не мог издать ни звука, поскольку у меня для этого не было никаких возможностей – в связи с отсутствием необходимых для этого физических органов^⁸. Даже ветками я не мог шевелить сам – обычно это делал за меня ветер. Всё, что мы могли, это веками расти и размышлять. Сохранять информацию не умели. Могли только общаться, не сдвигаясь при этом с места. Помнится, в юном возрасте я мечтал о романе с берёзкой из соседней рощи, но мне передали, что она считает меня слишком дубовым, так что такое мнение ты можешь считать отказом. Это заставило меня задуматься о смене образа жизни. Мне нужно было сбросить хотя бы килограммов пятнадцать и заняться спортом.

В последние несколько лет меня беспокоила одна серьёзная проблема. Я помнил, что когда-то я был выше, но теперь почему-то становился ниже. Я добрел – хотя до этого порой бывал не слишком деликатен, особенно с теми, кто был ниже меня ростом и меньше весом. Интуитивно я теперь совершал больше положительных поступков, чем отрицательных, хотя раньше нет-нет да подкладывал под кого-нибудь в нашем офисе кнопку или пластилин. Я также помнил, что сначала я был твёрдым, а теперь словно размягчался, становясь всё более конформным, сглаженным.

Время шло. Я заправлялся на ходу, впихивая в себя и подсохшие бутерброды из забегаловок, и какие-то обрывки статей о необходимости введения повсеместной страховки своего сознания, защите интеллектуальной недвижимости, борьбе за права всех тех, кто мог дышать, но передумал. Со временем я начал преображаться, попутно обрастая щетиной из алиментов и долгов за ЖКХ, что не мешало мне, впрочем, готовиться к заключительной трансформации. Уже два года я снимал квартиру вместе с бывшей союзницей, но спустя двадцать два месяца такого сожительства, выгодного обоим только финансово, мы пришли к выходу, что нам стоит разорвать союз, разъехаться и посмотреть, как будут реагировать на это наши друзья и родственники. Меня раздражало моё новое имя: Владислав Возможных. Со временем оно мутировало, а все звонкие согласные в нём стёрлись до глухих, и многим теперь было непонятно, почему меня называют Фовыв фон Тефтафов, но тем не менее они меня всё равно продолжали так называть.

Итак, безымянный рассказчик "Лошади во лжи"^⁹ приходит в себя в больнице, полностью лишённый памяти и с забинтованной головой. Он понимает, что произошло что-то непоправимое, и просит дежурного врача рассказать хоть что-то, но тот уходит от ответа. Раз уж больной, мол, пришёл в себя, то расскажут ему всё только утром. "Почему не сейчас?!" – нервничает наш герой. Не в силах так долго терпеть муки незнания, он ночью сбегает из больницы и отправляется на самостоятельные поиски ответов на вопросы: "Кто я?", "Что со мной случилось?". Он надеется, что, блуждая по ночным улицам незнакомого города, сумеет найти разгадку всего этого до утра, а если не сумеет, то ему придётся снова вернутся в больницу – в надежде, что побег останется незамеченным. С чего же начать поиск? Я огляделся, выбирая нужное направление. На севере – индейская резервация. На юге – не знаю даже что. На востоке – Нептунск. На западе – Весёлый Квартал. И правда, подумал я, а почему бы мне сегодня вечером не поразвлечься? Индеец жил в паре кварталов от нас, он был женат, имел маленького сына и любил дикую природу. Звали его, кажется, Инъекту. У них с женой были прекрасные отношения – кормили друг друга с ложечки и жили душа в душу. К Иньекту часто приходил какой-то пожилой мужчина, которого я в шутку называл "Идущий Вверх" за его привычку ходить на пятый этаж по лестнице, в то время как все остальные использовали в таких случаях лифт. Однажды Иньекту позвонил мне и попросил подождать его внизу. Я спустился вниз и принялся ждать. Через несколько минут появился Иньекту. За руку он держал невысокого пожилого мужчину, почти старика. Незнакомец опирался на палку, но держался вполне уверенно.

Внезапно этот сюжет раздулся до романа: это была книга об индейце, прилетевшем в Россию на заработки, а потом туда же прилетел и его престарелый отец в традиционных одеждах, и Иньекту теперь за ним ухаживал. Его сосед (а это речь обо мне) был довольно странным человеком: жил один, ни с кем не общался, работал удалённо, еду заказывал курьером, онанировал. Но однажды отцу Иньекту стало плохо и… о том, что было дальше, вы узнаете, приобретя эту книгу.

– Макака дьявола! – выругался солдат, осваивая украденную лошадь.

Выращивать сюжеты в теплице – не всегда хорошая идея, но иногда это здорово выручает. К примеру, в первом предложении этой главы был освоен вполне авантюрный сюжет о том, как некий солдат (по примеру его речи можно предположить, что это испанец средних лет из средних веков, малообразованный, набитый какими-то штампованными ругательствами) украл где-то лошадь и теперь пытается наладить с ней сотрудничество. Но при иных обстоятельствах начало главы могло бы быть другим, например таким:

– Занимаясь самораскопками на небольшой глубине, я однажды вплотную приблизился к тому состоянию, когда готов был признать цель моей жизни безоговорочно достигнутой. Но в процессе саморасчищения я зашёл слишком далеко: в какой-то момент мне вдруг показалось, что количество целей можно увеличить, – если, конечно, собственные мощности позволяют. Это была довольно еретическая мысль, поскольку Библия нас учила единоцелию, но я не хотел всё время смотреть вверх и быть наведённым только на одну цель. Я предпочёл бы, как бы это сказать, использовать насадку для душа вместо оптического прицела, то есть скорее распыляться, чем бить точечно, но ни при каких обстоятельствах я не хотел бы очутиться под оптическим прицелом вместо душа. Меня уже начинал раздражать этот умничающий рассказчик, словно пытающийся вернуть себе популярность при помощи дурновкусных метафор, которые он подслушал, когда работал в узком промежутке между оружейной лавкой и магазином сантехники в новом торговом комплексе рядом с аптекой. Мне были неприятны такие люди, при встрече с ними я всегда им вежливо кланялся, а они крутили пальцем у виска, словно пытались что-то в себя ввинтить или даже застрелиться. Меня повели на расстрел утром, всего сгорбившегося, но вели слишком долго, и это постепенно начало казаться мне странным. В пути на нас постоянно кто-то нападал, а мои сопровождающие защищали меня так, словно я – самое великое сокровище в мире, которое нужно тщательно оберегать. Когда мы только начали наш путь – вокруг были лишь камни и всё было плохо, а потом на камнях проявилась редкая трава, над ней проросли цветы и деревья, деревянные хижины распустились в небоскрёбы, мигающие огнями реклам. Словом, меня до сих пор вели на расстрел, но вокруг при этом всё улучшалось, что как бы не совсем соответствовало атмосфере поставленной задачи: моего расстрела. То есть сперва меня агрессивно волокли вперёд сквозь время, потом заботливо вели под руки, а под конец уже несли чуть ли не на руках. Носилки со мной вкатили в операционный зал и подкатили к трону, а может быть гроб со мной заталкивали в печь крематория – я не мог рассмотреть. Перевалившись с инвалидного кресла в ванну, я с шумом и плеском принялся мыться. Это ли не абсолютное счастье? Из негатива привели в позитив, отлично придумано! Большое спасибо вам, друзья, за такой чудесный сюрприз! Но радовало это меня не больше пяти минут, поскольку постепенно всё улучшилось настолько, что больше ничего нельзя было улучшить, мы достигли предела своих возможностей, и люди кинулись преуменьшать все значения и достижения, но было уже поздно: вернуться в прежнее состояние развития им уже не удавалось. И их тоже отпружинило: ещё одна такая раса^¹⁰.

Неизвестный напал в Санкт-Петербурге на Наталью Пресловутую, преподающую в Институте когнитивной нейрологии. Во время полевого исследования в центре города на неё набросился человек противоположных взглядов и занятий: безработный Леонид Тушаков, двадцати семи лет отроду. Весь лохматый, в лохмотьях, он выскочил из-за угла с обнажённой головой (уже несколько лет в общественных местах почти никто не ходил непокрытый) и попытался отнять у Натальи сумочку. Затем Пресловутая получила удар своей же сумочкой по голове и упала. Тушаков побежал к метро. Пресловутая встала и огляделась. К ней приближался взволнованный полицейский. Чтобы избежать столкновения с ним, Пресловутая быстро перешла на другую сторону улицы, ловко увернувшись от нескольких автомобилей, и скрылась в одной из городских щелей. Очевидцы утверждают, что она была зла, бледна и очень расстроена. Согласно камерам наблюдения, вскоре она вызвала карету по телефону и исчезла со всех радаров, словно её кто-то накрыл куполом.

– Наташа, – признался я, – ты для меня как ложка мёда в бочке с дёгтем, клянусь. Ты мне как бальзам на душу. Хочешь, я подарю тебе Луну?

– Зачем мне она? – испугалась ты. – Куда я её поставлю? Почему ты мне всё время даришь такие странные подарки?

– Если не понравятся – выкинешь! – вспыхнул я и задымился.

– Вот как раз твою Луну потом хрен выкинешь нормально, её надо выталкивать и выкатывать! Её нельзя смять, сплющить, она, блин, твёрдая! ЗАЧЕМ МНЕ ЛУНА?! Где я её буду держать?

– М-да, действительно, – пробормотал я, оседая. Что-то я и правда не подумал о минусах Луны, а словно какой-то идеалист думал только о её плюсах. Она красивая издали, романтичная, а вблизи – просто холодный гигантский камень, покрытый вмятинами. Только сейчас я понял, что это относится и к любой другой вещи, предмету: если их приближать или отдалять – они меняют своё значение и форму. Я посмотрел на термометр, который держал в руке (мне предстояло измерить температуру собственного тела, и к этому мы ещё вернёмся^¹¹): вблизи он смотрелся обычным термометром, но когда я отдалил руку от глаз, – он изменил форму, размылся и я начал даже слышать какие-то запахи и звуки, исходящие от него. В общем, подлинное состояние "термометра" – это нечто более возвышенное (причём издающее звуки и чем-то пахнущее), а те, кто не может видеть этого слоя реальности, рассматривают его как обычный прибор, при помощи которого можно измерять температуру. Интересно, а что измеряют другим концом термометра, когда тот пребывает в своём истинном виде? Температуру вселенной? Она что, нагревается? Я замер: такое ощущение, что я только что набрёл на какую-то очень важную мысль, но самое неприятное было то, что я её тут же забыл. Со мной не раз такое происходило – и в основном почему-то в самые напряжённые моменты моей жизни. Никогда не забуду, как я забыл выключить утюг и мой дом сгорел бы, если бы у соседей сверху не протёк гигантский аквариум, в котором, как мы все потом уже узнали, проживало около тридцати видов запрещённых рыб. В итоге, вода, протекшая сквозь щели в моём потолке погасила начинающийся пожар в зародыше, а вот соседям пришлось хуже – их посадили за незаконную торговлю редкими рыбами. Меня, если честно, очень раздражало то, что в последнее время я постоянно соскальзывал – с разговоров, с отношений, с диалогов, но зацепиться было не за что и нечем: каждое утро я обнаруживал свои ногти коротко подстриженными, но до сих пор мне не удалось понять, кто и когда их срезает – возможно, это происходило, когда я спал. В общем, горка была абсолютно гладкой, а ничего острого у меня с собой не было, даже граблей. Странно, подумал я, почему вёсла назвали именно вёслами, а не греблями?..

Предложение, с которого начинался этот абзац, мне не понравилось сразу, и я в конце концов решил его удалить. Немалых усилий мне стоило подцепить его пинцетом и перенести к другим забракованным, отсадить. Подозреваемое в чём-то, оно сперва долго не желало открываться, но потом, устав сопротивляться, резко обнажило свою суть, и я с отвращением отпрянул, глядя на ряды копошащихся букв и знаков препинания, стремящихся уползти, разбежаться и где-нибудь спрятаться, чтобы в тёмном уголке, не дай Бог, расплодиться, размножиться. Буквопокалипсис! Поспешно захлопнув крышку, я испуганно посмотрел по сторонам, после чего с биноклем изучил местность. Кажется, ни одна буква не сбежала. О нет, кому-то всё-таки удалось выбраться. И одним из таких счастливчиков был я. Огромных усилий мне стоило вырваться из-под контроля похитившего меня гипнотизёра, но я сбежал, причём мне определённо кто-то помогал (скорее всего, это был слуга Арджойтуса, смышленый негритёнок). Добравшись до гор, я остановился и решил передохнуть. Передохнув, я решил ещё немного пройтись, но потом снова, более решительно остановился и решил передохнуть ещё немного. Постепенно количество моих привалов превысило количество пройденных мною километров, но в то же время я приближался к новой намеченной цели. Я решительно шёл к партизанам, чтобы предложить им свои безвозмездные услуги по поставке боеприпасов на другой берег. Когда-то мы с ними придерживались противоположных жизненных взглядов, но не далее как вчера в силу определённых обстоятельств я сменил своё мнение по этому поводу и теперь хотел помочь императору, впрочем какому ещё императору, вы совсем меня уже заболтали, – я сказал "у пернатого", а вам послышалось "у императора", не переводите обычный разговор в политический. Разговоры о птицах всегда приводили меня в бешенство, поскольку они могли летать, а я не мог, поэтому практически любая птица, кроме, допустим, курицы или киви, раздражала меня и я при любом удобном случае старался показать ей кулак или язык. Гусь в отместку наложил кучу мне на ботинок. Альбатрос приноровился плеваться в меня рыбными объедками. Гриф, пролетая надо мной, бросался тухлыми яйцами. Голуби, объединяясь в стаи, атаковали мои уши. Словом, между мною и пернатыми постоянно шла какая-то война, и виноваты в этом были мои предки, которые начали рождаться без крыльев, но винил я во всём этом птиц. Я мог бы быть гордым орлом, а вместо этого ходил по земле как примагниченный. Само собой, меня всё это бесило (а представьте, каково змеям!). “Попробуйте завести себе говорящего попугайчика, Изделий Иванович, они такие милые!” – как-то предложила мне секретарша, заметившая моё отвращение к птицам, и я в гневе уволил её, представив в своём доме это пёстрое кривляющееся эхо: попугая. Пускай и в клетке, эта крылатая бестия раздражала бы меня. Возможно, если бы я взял попугая совсем желторотым, неоперившимся, мне удалось бы избежать части проблем, но он мне достался в наследство от матери и просто свернуть ему шею я не мог, да и кому-то отдать тоже, ведь мама, когда я навещал её в больнице, просила меня позаботиться об этой мерзкой твари, которая много лет была частью её жизни. На свою беду, пребывая в иррациональном состоянии сознания в связи с её болезнью, я ей это клятвенно пообещал, а я всегда был человеком слова. Тогда я ещё не понимал, во что ввязался, и не знал, что мне досталась весьма редкая особь – молуккский какаду. Когда я прочитал, что продолжительность жизни их вида порой достигает восьмидесяти лет, мне стало плохо. Я прекрасно помнил, как мать купила яйцо с ним, как помогала птенцу проклюнуться, кормила его какими-то специальными червячками, – получается, ему сейчас было лет пятьдесят. И этот престарелый, пышущий здоровьем попугай с невероятной настойчивостью радостно кричал каждый день на чистом русском что-нибудь вроде: “Ур-ра! С-сволочь! Дубина!”. Теперь я лучше понимал отношения своих родителей (папа умер раньше мамы). Неудивительно, что с самого детства все мои творческие порывы падали в бездну, из которой мне лишь иногда удавалось извлечь что-то светлое и внятное. Наверное, единственное, в чём я не испытывал недостатка, так это в деньгах. Жизнь была прекрасна, но почему-то не приносила мне радости. Мне казалось, что после падения с неба я больше не поднимусь, и этот мир навсегда станет для меня закрытой книгой, где нет ни одной удачной строчки. Оставалось одно – работать, иначе можно было сойти с ума. Уже десять лет я руководил детским спортивно-оздоровительным комплексом “Солнышко” и, судя по отзывам, хорошо справлялся с возложенной на меня задачей. Несмотря на почтенный возраст, я был достаточно бодр и ловок – и мог бы ещё долго трудиться там же, если бы не ощущение, что я занимаюсь не своим делом. Время от времени я пытался перестроиться, изменить себя, стать другим, но мне не удалось добиться в этом никакого успеха. Я пробовал себя и в джазе, и в йоге, и даже в фигурном катании, но ничто не приносило мне удовлетворения. Так я и жил, цепенея от отвращения к самому себе, и с нетерпением ждал того времени, когда наконец

– Да вот здесь, вот здесь! – явно нервничая, попросила Наташа.

Пескаренко расчехлил голову и нахмурился. Он не очень любил рисковать, но шанс был – и хороший, – и вряд ли стоило его упускать. Присев, он осторожно протянул руку вперёд, нащупывая в тумане ближайшую настенную скобу, ухватился и дёрнул. Завьялов рванул стоп-кран. Вагон сразу покосился, нахмурился.

– С какого перекоса? – возмутился Юрий Александрович. – Если нам ничего не угрожает, то почему мы обороняемся? И вообще, тебе не кажется, что всё это происходит как-то чересчур уж быстро, ускоренно? Не пора ли наконец замедлиться? Ведь даже если мы будем всего на двадцать процентов медленнее вращаться, то это нас здорово разгрузит. Мы устали, Юрий Александрович.

– А я? – закричал он. – А я не устал? Всё время поддерживать иллюзию, что мы брат и сестра и что Ксюша – не наша дочь, а удочерённая, – для чего всё это?! Мы должны избегать таких диалогов! Это приказ!

Ну что ж, приказ так приказ. На входе я решил подстраховаться и отвёл таймер на час назад: на всякий случай. Случайно или нет – я не знал, но когда наша лодка вошла в гавань, я сидел у руля и читал книгу. Вокруг меня были сотни, тысячи воздушных шаров, и я не мог понять, что это вообще за место и как я сюда попал.

Мы вошли в Невпопадию ночью, под струями дождя. Из моего переносника уже который вечер сочилась вонь тлеющей проводки. У Квадрилы в глазах всё троилось, он больше не мог идти точно по курсу и поэтому петлял по тротуару какими-то странными зигзагами. Запекания вся запеклась. Недопонималов недопонимающе посмотрел на меня, словно искал подтверждения. Я подтвердил.

Мы вышли из Невпопадии утром. Небо над рекой было всё таким же серо-голубым, а листья деревьев – по-прежнему зелёными. По реке плыли какие-то неясные пятна, похожие на брошенные в воду кепки. Когда мы вышли на дорогу, я немного отстал от колонны – мне надо было заправиться. Набрав полный бак топлива, я поехал догонять наших. На это опрометчивое решение меня подтолкнула мысль, скорее всего подкинутая в мою тихую заводь кем-то пришлым, и в итоге пруд пришлось осушать, поскольку вся рыба резко эволюционировала и вышла на берег, так что в таком объёме воды посреди дворца у меня больше не было никакой необходимости.

Никогда бы не поверил в значимость каждого человека, если бы не один случай. В те беспокойные годы я служил у покойного Изделия Караулова водителем транспортного средства, и при его помощи транспортировал хозяина в те места, в которые он велел себя перемещать. Моя зашлеймённая голова, мои оперчатанные руки, мои подочковые глаза – всё это намекало на то, что я и сейчас за рулём, что меня несколько удивило, поскольку я думал, что в последний раз за рулём я был достаточно давно: когда служил у Караулова. Подрулив к дому, я послал нужный сигнал при помощи зеркала в одно из окон, и когда оттуда посветили в ответ, вышел из машины и начал раздеваться до нижнего белья. Меня радовало.

Услышав это, я понял, что речь идёт обо мне – что обо мне говорят. Внезапная слава захлестнула меня с головой, но она была слишком уж приторная, словно на меня вылили ведро сгущёнки. Не такой славы я хотел. Я посмотрел на север: там действительно сгущалось, а в некоторых местах было уже достаточно сгустно. Передумав, я снова закурил, точнее попытался, поскольку у меня не оказалось зажигалки, а потом направился в сторону дома, точнее не направился, а хотел бы направиться, но ноги меня сами понесли к ипподрому. Я хотел поставить на самую быструю лошадь и выиграть. Я был уверен, что сегодня точно выиграю, хотя моей семье эта идея не очень нравилась, они находили её более чем сомнительной; на их взгляд я необдуманно рисковал (это мягко говоря). Судя по карте, заблудились мы вполне основательно. Вокруг стоял туман, густой как кисель. "Маша, ты где?" – слышались голоса. – "Люди, меня кто-нибудь видит?", "Ой, меня кто-то за грудь тронул, мамочки!", "Ребята, вокруг меня что-то потрескивает".

Так в лесной глуши у Восточной Перемычки был найден считавшийся утерянным последний роман Сергея Добронравного “Пышница в Гутирьме”. Семь лет он обрастал смыслами в тени под старой елью, а потом вдруг внезапно был обнаружен и скоро будет обнародован. Это щемящая история о молодом пеликане по имени Гутирьме, который не виноват в том, что родился с таким носом. В школе над ним все смеются, дразнят "Носатым", "Носачём", даже “Птеродактилем”, но в то же время физическое насилие не применяют, хотя уже стремятся к этому, делая пробные одиночные подходы. С третьего подхода мне удалось наконец зацепиться за борт, и я начал подтягиваться, кряхтя и отплёвываясь, вот, вот, он показался, тащите его, это мальчик, поздравляю, у вас мальчик! За какую-то секунду поняв настоящую причину происходящего, я издал рёв, полный ярости и боли. Миллиарды лет назад руководивший могучими космическими флотилиями, я был предательски лишён всех полномочий и командовать теперь мог разве что самим собой, да и то с трудом. "Иди вперёд, идиот! – кричал я себе. – Протяни ей деньги, тупица; заплати!". Народ дивился, и я тоже: все они думали, что перед ними какой-то слабоумный подросток, отдающий сам себе приказы, а на самом деле это был подбитый корвет, рухнувший сквозь паутину времени почти на самое его дно. Меня послали сюда из триста восьмого века – вниз сквозь время, – чтобы я попытался восстановить корвет и по возможности вернул его назад, поскольку верфь считала его очень ценным и не желала рожать новые корабли, пока не вернут её любимчика. Так я получил доступ к нервной системе новорожденного, но когда попытался подключиться к ней, произошло замыкание, и с тех пор я больше не мог покинуть его тело по собственному желанию, мне нужно было ждать, когда оно умрёт своим ходом, так сказать, – только тогда я смог бы освободиться (дома за мной-настоящим в это время кто-то ухаживал). К сожалению, при замыкании сгорела часть проводки, и управление раненым корветом давалось мне теперь с трудом, поэтому и приходилось на него кричать, пользуясь для этого его же речевым аппаратом. Он сам очень маленький, низкорослый, но мы пока не придумали, как с ним бороться; к тому же, он пользуется какими-то защитными амулетами. Недавно нам удалось ослепить его фонариком, и на две секунды он потерял сознание. А придя в себя, вызвал офицеров службы внутренней безопасности и сообщил, что хочет поговорить с министром внешней обороны.

Внезапно проснулся телевизор, снова задремавший в кресле. Давненько он не подавал признаков жизни.

– В эфире – "Вести Булярова"; с вами я, Артём Буляров, встречайте!

Я вышел на сцену и поклонился. Меня встретили ласковыми криками и мягкими овациями. Все подданные знали: я не люблю резких звуков. Я до сих пор не знал, что делать с буквой "р" – тот звук, который она издавала при нажатии, казался мне чрезвычайно резким, но я ещё не был готов отказаться от него, хотя базу для автозамены (которую мне предстояло бы выучить наизусть) уже создавал. Родители водили меня к логопеду, но ничем хорошим это не закончилось: та почему-то стала надо мной смеяться, когда мы были вдвоём, издевалась, несильно била, щипала, передразнивала моё произношение. Сейчас я понимаю, что скорее всего у неё были какие-то серьёзные проблемы в семье и она что-то на мне вымещала, но тогда я не мог всего это понять, а об издевательствах никому не рассказывал. Слава Богу, я закончил школу и мне удалось прервать эту бесконечную пытку, поступив в университет в другом городе, но однажды судьба снова свела нас лицом к лицу: мою бывшую логопедессу и постаревшего меня. Она тоже постарела, но мы друг друга сразу узнали и растеряно остановились.

– Ты? – прошептала ты. – Ты ведь тот мальчик, да? О боже… Мальчик, извини меня, – (тётя, мне сорок шесть лет, усмехнувшись, подумал я), – я столько потом думала о тебе, мучилась, извелась, в монастырь ушла ведь даже, дура, потом в бега оттуда, потом украла и ну в общем покатилась, и в общем вот. А ты-то как? Я не сильно тебе жизнь испортила?

Не слишком, подумал я. Подумаешь, закончив физмат работаю грузчиком, выпиваю порой с какими-то бомжами, живу до сих пор с матерью, женщин боюсь. Всё нормально, Инесса Владимировна, всё отлично, букву "Р" выговариваю, спасибо вам большое.

Её уволокло встречным потоком. Ещё одно воспоминание из жизни вспыхнуло и пропало. Эскалатор моих воспоминаний в очередной раз провернулся, и я оказался лицом к лицу с живым человеком, хотя не видел их уже лет двадцать в этих местах. Но нет, глядите-ка, один всё-таки забрёл. Мы смотрели друг на друга так удивлённо, как только могли, после чего эскалатор повернулся на бок и захрапел, а мы ещё немного поиграли и тоже легли спать.

Пока они спали, телевизор готовился к своему первому в жизни мультфильму и сожалел, что в его окружении на данный момент нет никого из целевой аудитории этого короткого произведения культуры, то есть ему придётся демонстрировать мультфильм впустую, так как детей в комнате не было. Эскалатор убил тех двух девочек и съел – писали потом в газетах. Меня даже опросила "Комсомольская правда", опознав как бывшего одноклассника маньяка. Ну он странный был, да. Дребезжал порой как старик, цеплялся иногда за чьи-нибудь подошвы и за всякие мелочи, но рамки дозволенного не переползал, не был ни в чём таком замечен. Возможно, кто-то мог охарактеризовать его иначе, но я в те дни воспринимал его исключительно так. Однажды он, помнится, зажевал своими ступенями стенгазету. Однажды стёр два предложения, написанные после этого. Однажды, гораздо позже, я повстречал его во взрослом состоянии: он лежал в вестибюле “Иркутского строительного управления” и заменял собой ступеньки. Я не решился ступать на бывшего одноклассника и поднялся на третий этаж по обычной лестнице, после чего начал разбирать себя по частям: сперва снял уши, затем выдернул нос, извлёк губы и приступил к ногам. За несколько минут я умудрился разобрать себя почти полностью: осталась только голова с глазами, насаженная на однорукий торс. Максим Однорукий привстал и махнул рукой: мол, заходите. Кто-то зашёл, Максим вышел. Через несколько лет я случайно встретил его на улице: он вёл за руку молодую женщину в длинном чёрном платье. Было заметно, что она нервничает. Только приблизившись к ним, я понял, что их было больше, чем двое: Максим вёл женщину, женщина – девочку, девочка – куклу, а к кукле был привязан ещё самосвал, в котором сидели Петрушка, поросёнок и утёнок, причём у Петрушки вроде бы что-то лежало на коленях.

Мы с Максимом ещё успели покурить в тамбуре, а потом жена схватила дочку, дочка – куклу, кукла – самосвал, и поволокла весь этот груз на перрон, гремя им, как огромным хвостом из консервных банок. Её уже было не остановить. Максим извинился передо мной за внезапно прерванную дискуссию и побежал следом за семьёй, которая была уже возле самого вагона. Проводница равнодушно показала на бейджик на своей груди: там было написано: "Аделаида, старшая по вагону". В подростковом возрасте она ненавидела своё имя, потому что школе у неё было из-за этого много проблем. Особенно в новой, в которой она училась с восьмого по одиннадцатый классы. Когда Аделаида вошла и представилась, у всех стали рожи в стиле "Фу ты ну ты, надо же какое имя, принцесса тут нашлась", и до конца школы к ней так и относились: как к футынуте. Но после школы девушка стала везде представляться как "Делла", и отношение к ней стало другое: люди, слыша её имя, с уважением вскидывали брови, осознавая его холёную аристократическую изысканность. Она до сих пор не знала, что её дочь Нелли в школе дразнят “Сальмонеллой”, а если бы и узнала, то даже не поняла бы, о чём вообще идёт речь, поскольку ей не было известно значение этого слова, но она подозревала, что это что-то королевское, поскольку звучит красиво. Пальцы у неё были толстые, как колбаса. Нелли с удивлением посмотрела на свои пальцы – они росли и вдаль, и вширь. Надо будет завтра на работе рассказать, подумала она, пусть девочки посмеются. Пусть посмеются, а мы попляшем. Впрочем, я немного неправильно выразился (действительно, как можно плясать под смех, а не под песню? – это я глупость сморозил…) и поэтому решил переписать фразу, но даже со второй попытки не смог вспомнить пароль к моему мнемофону. Теперь у меня оставалась всего одна попытка, последняя; никаких вариантов больше уже никогда не будет. Я должен был решиться: превысить ли месячный лимит на количество написанных предложений или же не превышать. Я не любил влезать в долговые ямы, но я был азартен – а значит, стоило рискнуть. На всякий случай я сохранился, отложив биологическую метку на этом участке пространства (сохраняться здесь можно было только через акт дефекации), и продолжил печатать.

"Этаян Этаонов стоял на волнорезе и задумчиво смотрел на приближающийся парусник. Итак, капитан Каюк вернулся, вернулся с какими-то новостями. Какими они будут – плохими, хорошими или нейтральными – выяснится примерно через полчаса. Оливия Сбоку в это время чистила картошку, что-то напевая себе под нос. Напоследович сидел в балластной, покорно ожидая своей участи".

Я попытался закрепиться, но не смог и снова соскользнул. Тут открылась дверь и вошла Инна Ивановна. Она была в красной блузке, голубых джинсах и светлых штанах. Вчера Ася рассказала ей, что на обратном пути купила бутылку "Российского шаманского" и пришла к Сергею домой. На следующий день тот уехал из города и больше не возвращался. Через несколько дней его друзья подали заявление в полицию на розыск человека. За Сергеем послали машину с мигалками, но найти его так и не удалось. Зато полиция нашла на его тайной съёмной квартире довольно много подводного снаряжения, в том числе портативный батискаф. Родственники рассказали, что все выходные Серёжа словно припадочный бродил по комнате, бормоча что-то про корабли, нефть и золотых рыбок, а утром собрался и куда-то уехал. И когда он был в таком состоянии позавчера, к нему как раз и пришла Делла с "шаманским". "Сергей, я невовремя? У тебя такое лицо…" В стремлении продемонстрировать всем своё могущество, он выскочил из кустов прямо перед девушкой, но у него заело молнию на джинсах и торжественная демонстрация была сорвана. Вне себя от конфуза, Сергей бежал, а за ним бежал смех девушки, над ним летел квадрокоптер с камерой, а под ним горела земля. Пробежав мимо ряда древних каменных идолов, выстроившихся вдоль просёлочной дороги, Сергей свернул в лес. Идя по его следу, Делла скоро поняла, что муж в отчаянии, но остановиться, то есть прекратить отчаиваться уже не может. Может дети какие-то на улице над ним пошутили и подложили перед ним минное поле вместо роскошного ковра, но Срегей взрывался уже раз за разом, ощущая себя партизаном на какой-то далёкой во всех смыслах войне, и ему было как-то не до Деллы. В последнее время он чувствовал себя каким-то недоделанным, недооформленным, недошлифованным и выпущенным в жизнь с нарушением психологических стандартов. В его голове когда-то зрели мысли, но урожай не был снят вовремя и мысли словно перезрели, загнили, вот и он сам оказался на самой обочине жизни, лишившись одновременно семьи и высокооплачиваемой работы – причём в обоих случаях со скандалом. Не было больше радостных дней, жизнь тянулась как жвачка от верхней челюсти к нижней, и Срегей всерьёз подумывал переехать, а точнее переплыть – на другой берег. Там бы он снова сменил имя на нормальное (паспортистка допустила ошибку и в свидетельстве о рождении он сперва был записан как "Срегей" вместо "Сергея", про это узнали одноклассники и стали до конца школы дразнить "Срегеем" и "Срёгой".

– Ребёнок – а такие зрелые у него мысли! – восклицали иногда взрослые, когда думали, что он не слышит. А он слышал и затаил обиду. Когда он вырос, то решил отомстить. И начал думать, как бы это сделать.

Прошло три дня. Я до сих пор стоял в очереди в местный мавзолей, чтобы посмотреть на какого-то увековечившегося чиновника. Нас согнали сюда под автоматами, как обычно, – ради хорошей картинки для телевидения. И вот я стоял в очереди и думал о Лере. Как там она? Что с ней стало? Война разлучила нас, разбросала, с самого начала мы находились в разлуке и разброске. А ведь у нас всё начиналось вполне неплохо: мы сняли квартиру, начали жить вместе, а тут появился он – Эдуард. Как раз тогда пошла вся эта мода на томагавки и косметику под индейцев, вот и он всё время ходил с перьями на голове и какими-то красными линиями под глазами. Вероятно, в его среде это казалось чем-то крутым, но для старомодного меня это выглядело глупо. Будучи очень толерантным ко всему живому, я старался с внуком особо не спорить и морали ему не читать. Ну хочет он корчить из себя индейца – пусть корчит. Он, видимо, в свои пятнадцать уже соображал, кто я такой и каков мой статус в мире, поэтому сильно не задирал, хотя с родителями своими (моим сыном и его женой) почти всегда находился "на ножах". Я не мог понять, откуда в моём сыне это всё взялось: он подавлял Эдика всеми возможными способами, но при этом не применяя к нему физической силы. Я никогда не обращался так с ним, он не мог скопировать такую привычку у меня, а значит он скопировал её где-то ещё – скорее всего, из каких-то современных фильмов или музыки. Но я был слишком добрый, я не лез в их семейную жизнь со своими советами, а просто сидел где-нибудь в углу и что-нибудь читал или с кем-нибудь переписывался, в общем никак им не надоедая и негласно требуя такого же отношения и к себе. Я приехал к своей старшей дочери отдохнуть на несколько дней, но оказалось, что я не вовремя и что у неё большие проблемы в личной жизни и на работе, и что её преследует бывший молодой человек, который от любви уже исписал весь подъезд похабными надписями, в отчаянии мочится на её двери ночами, и совершенно непонятно, чего он хочет этим добиться – в контакт он с ней не вступает, никакие ультиматумы не предъявляет. Только метит территорию. Действительно, в такой ситуации присутствие отца могло ещё больше всё осложнить, но поскольку мои обратные билеты были аж на двадцать пятое число, меня поставили в угол у окна и велели так и стоять всё время, что я до сих пор и делал. На меня не обращали никакого внимания: я скромно стоял в углу и искоса смотрел на то, как незнакомые люди рассуждают о политике, занимаются сексом при мне (спасибо, что хотя бы свет выключали), роняют остатки еды, обрывки мыслей, пытаются изучать английский, чтобы лучше понимать текст песни "You take me alone with you" группы Free Doors, хотя его даже сами участники с трудом могут объяснить, и так далее. Но вот наконец наступило двадцать пятое число.

"Моя жизнь похожа на старую трансформаторную будку, и от малейшего скачка напряжения я начинаю громко гудеть, – писал я Герде, точнее печатал. – А как дела у тебя? По-прежнему ощущаешь себя недоукомплектованной?"

– В эфире – "Вести Булярова", – донеслось из телевизора, – и сегодня мы вам расскажем о небольшом городке, который так и называется – Буляров, и о существовании которого, мы надеемся, почти никто из вас не знает. Побеседуем с буляровцами, послушаем их фольклор, посмотрим фрагменты их фильмов и видеоклипов. Итак…

Именно тогда я решила немного покататься. Переодевшись в спортивную одежду, я на лифте поднялась на самый верх, вышла на крышу, приняла нужную позу и покатилась вниз по склону горы, стремительно набирая скорость. В моей голове всё мелькало (зафиксировалась я лицом внутрь, естественно, чтобы не уподобиться Люльке с пятого этажа, у которой вся морда теперь в коросте), солнце было то вверху, то внизу, всё сливалось, словом я чувствовала себя так, словно меня только что допросили, моя голова была жестоко выпотрошена, но я смогла забраться на зебру и стала возрастать и возрастать. В детстве я была уверена, что зебр не существует, но никаких особых проблем мои неверные представления о мире мне на тот момент не доставляли и последствий в целом не имели, но я всё равно на всякий случай перестраховывалась и осторожно сползала по склону, а рюкзак мой со всеми вещами уже стремительно падал в бездну. Теперь, если я каким-то образом выживу, мне придётся восстанавливать себя с нуля, поскольку у меня не будет никаких доказательств, что я это я. А ведь я действительно взломал тот код, который даёт полный доступ к контролю над людьми, и какое-то время мог влиять на их поведение. Я бродил по миру, меняя людям судьбы и снова удаляясь. Никто не мог догадаться, что все такие события и их последствия созданы именно мною. Со стороны это были случайные события. Своё величие я продемонстрировал открыто всего один раз – перед какой-то проституткой, которую подцепил, проезжая через Томскую область. Она была ошеломлена, а я, усмехаясь, быстро покинул её логово, представляя, какую историю она из этого соорудит. Зойка-валютчица действительно постаралась на славу: вскоре вся криминальная субкультура Санкт-Петербурга знала, что в Питере есть какой-то мужик, который может останавливать время. Некоторые из них создали культ и стали поклоняться мне, ни разу при этом не видя. Когда я узнал про такой культ (в то время я работал простым учителем истории для старших классов), то не поверил: глупости какие! Но позвонил знакомым в Петербург: действительно, они слышали какой-то слух про такого мужика, но особого значения ему не придавали. Давно уже такой слух ходит, мол. И якобы это правда.

Так я понял, что стал городским фольклором, точнее его частью.

– Я не буду такое печатать! – линотипистка^¹³ гневно швырнула страницы с рассказом на пол и полными ярости глазами уставилась на директора типографии, пришедшего посмотреть на взбунтовавшуюся работницу. Она категорически и идеологически отказалась набирать свежий рассказ одного молодого писателя для журнала “Молодёжь Севера”. Чем-то он её чрезмерно взбудоражил – причём до такой степени, что сподвиг на бунт. Даже рискуя потерять работу, женщина не сдавала своих позиций, как её ни уговаривали. Рассказ назывался "Закрепи и помилуй", а написал его, как сейчас помню, один молодой писатель, подающий на тот момент надежды в узких кругах любителей высокой литературы. Я уже не помню толком, о чём он там писал, но в техническом плане он использовал какие-то сложные и даже спорные литературные техники, которые – сейчас мне это понятно – действительно могли кого-то возмутить на самом глубинном уровне – от членов Союза писателей до простых работяг. К несчастью, одной из первых жертв скрытых литературных возможностей автора стала как раз наша линотипистка, поэтому срочно пришлось нанимать другую, прилетевшую через день из другого города. Эта девушка, как она нам призналась, хотела бы начать жизнь с нуля. Она, мол, очень ответственная, старается всё делать вовремя и правильно, конфликтами не интересуется, хочет увлечься разгадыванием кроссвордов и спортивной ходьбой по вечерам. В принципе, нам понравилась её самопрезентация и мы уже почти готовы были её принять, как к нам вдруг заявился тот писатель, в довольно взвинченном состоянии, и стал требовать, чтобы его рассказ мы не печатали и что вообще мы все лягушки в болоте, а он тут принц на кочке. Потом мне рассказали, что у него недавно был личный конфликт с редактором того журнала, который должен был издать рассказ (то есть всё это не связано с проблемой линотипистки, а просто два ярких события совпали во времени), поэтому он и пришёл к нам в типографию, куда его зачем-то направил один из сотрудников журнала.

Я решил перечитать тот рассказ, но к сожалению не смог вспомнить его название или фамилию автора. Нахмурившись, я отправил несколько электронных писем друзьям, парочке позвонил, – но трое из них никогда не слышали о таком рассказе, четвёртый "вроде читал в школьные годы, но ничего толком не помню", пятый не ответил, а шестой разнервничался, заявил, что я "вечно всё выдумываю", а потом вообще перестал со мной общаться. Всё это показалось мне странным, но рабочий график не позволял мне углубляться в поиски какого-то полусуществующего рассказа основательно, поэтому вскоре я о нём благополучно забыл. Благополучно забытый миром, я иногда пытался пошевелиться, и это мне порой удавалось. Увидев, что я очнулся, младшая медсестра быстро отключила насос с игрой и позвала старшую, старшая младшую, и началась перекличка. Кого-то где-то тоже заело, переклинило. Переклинов ошеломлённо склонился: его соседом по купе оказался известный интернет-политолог.

– Да не кланяйтесь вы! – рассмеялся boystoff. Я не знал его настоящего имени, но в целом что-то читал про него, видел какие-то цитаты, мнения. У него были миллионы подписчиков, он постоянно проводил какие-то акции, призванные резко увеличить средний уровень образованности в разных регионах, но я не уверен, что хотя бы одна его такая акция увенчалась успехом. Я не был политологом и вообще не интересовался политикой, и к системе образования я тоже не имел никакого отношения, но мне казалось, что в этом вопросе больше прав я, грузчик из посёлка городского типа под Челябинском, чем какой-то московский выскочка, по непонятной причине раскатывающий теперь в обычных поездах. Раньше я думал, такие люди, как он, пользуются только авиасообщением, а теперь размышлял над тем, единичный ли это случай или нет, или, может, это тоже какая-то акция для блога и я угодил в её эпицентр. Мама, мне стало сложно. Мама, о чём всё это? Мама, у меня смысл во всём теряется. Мама, пожалуйста, прекратите. Мама, выключите этот ужасный прибор! Да, это я про вашу кофемолку! У меня видеоконференция, и я из-за вас ничего не слышу!

– Что?? – прокричала мать сквозь рёв кофемолки. – Что ты сказала, дочка?? Повтори, не слышу!! Кофе готовлю!!

Махнув рукой, я ушла к себе в комнату. Мать как всегда меня не слышала и не желала слышать. Бросившись на кровать, я расплакалась, разрыдалась. Почему у всех людей в моём возрасте нормальная жизнь, а у меня – словно на арене цирка? Почему все развиваются, а я деградирую? В общем, меня пугало и подавляло всеобщее внимание к моей персоне, поэтому я его немного приглушила на ночь и легла спать.

Когда я проснулась, было уже утро, а в зале кот драл когтеточку – треск стоял на всю квартиру. Сделав глоток воды, я посмотрела на часы. Что ж, я опоздала на три пары. На одну четвёртую пару идти смысла не было, поэтому я решила умыться и послушать радио. Оставив приёмник настраиваться на нужную волну, я пошла умываться и умылась, а когда вернулась, радиоволны в моей комнате заняли правильное расположение, и теперь я могла попытаться вступить с кем-нибудь в контакт.

– Алло, алло, – говорила я, – здесь есть кто-нибудь? Это Ирина Красицына, мы со всей нашей группой застряли в каком-то лесу и сами выбраться уже не можем! Помогите нам!

Потом мне объяснили, что перед тем, как говорить, нужно было нажимать на специальную кнопочку. Получается, три дня я звала помощь из пустоты, просто говорила в рацию, никуда это не пересылая – те, кто мог принять мой запрос о помощи, просто меня не слышали.

– Ой, ну хватит! – воскликнула Ноликова, срывая набедренную повязку: ей надоело корчить из себя дикарку, и она принялась одеваться в нормальную одежду – под нашими осуждающими взглядами.

Одевшись, Ноликова вышла. Те из нас, кто застывал, прогрелись и продолжили.

Глава десятая. Инструкции по уходу за человеком

Уже который год я коротаю свой век в башне на берегу океана, покрытой тысячелетним слоем ила и ракушек. Иногда какая-нибудь шальная волна выбрасывает на берег надувную женщину или резинового мужчину, а иногда пластмассового младенца. Когда-то, до Потопа, я был могущественным диктатором, владыкой человеческих судеб. Но в один прекрасный день меня смыла волна, и с тех пор я наблюдаю из своей башни мир таким, какой он есть, и готовлюсь к смерти.

Некоторые моменты романа выглядят какими-то чересчур острыми, их хочется немного обтесать, срезать острые углы, зазубрины. Зазубрина всколыхнулась: среди спокойного меланхоличного текста о второй любви стареющей балерины, близкой высшему эшелону власти, ей вдруг попался кусок экстремального хоррора с порнографией и расчленёнкой в одном предложении, но длинном. Дальше – хуже: через пару страниц она наткнулась на видеовставку, где какой-то бородатый мужик пытался настроить гитару, сидя на диване, но у него ничего не получалось; вставка эта, слава богу, быстро закончилась. "Я могу, я могу!" – радостно кричал поэт, снова научившийся рифмовать (у него три года была рифмофобия, вызванная чрезмерно резкой критикой на одном крупном онлайн-ресурсе, но хороший психотерапевт снова вернул его талант к жизни, воскресив все прежние умения. Итак, мы с вами обнаружили связь между рифмами и арифметикой и пришли к выводу, что поэзия – это просто эмоции, натянутые на математические формулы. В пару к высшей математике добавилась и высшая поэзия. Обычная поэзия давно уже считалась низшей.

Исследования показывают, что люди, с младенчества растущие среди высших существ, развиваются быстрее, но их интеллектуальный рост заканчивается тогда, когда начинается половое созревание. С этого момента их разум начинает деградировать, а инстинкт размножения – расти. Если вам дорог ваш питомец, самцам рекомендуется кастрация в возрасте до девяти лет, а самкам – стерилизация. Кастрированных же людей можно развивать дальше.

Для того, чтобы откорректировать работу мозга человека и довести её до нужного уровня взаимодействия с высшими существами, следует произвести регулировку разумности. Единицей измерения разумности принято считать ступень эволюции. Не следует передвигать человека на сразу несколько эволюционных ступеней, ибо этим вы можете повредить ему.

Перенастройка мозга человека позволяет добиться следующих результатов:

1) Люди начинают видеть ещё несколько слоёв реальности, а не только базовый;

2) Люди получают возможность понимать все языки, кроме высших;

3) Становится возможной установка дополнительных сознаний в один и тот же мозг.

Корректировку рекомендуется проводить в возрасте от трёх до двенадцати лет и только кастрированным мальчикам и девочкам. Попытка обновить взрослого нестерилизованного человека чаще всего ведёт к немедленной смерти питомца.

Напоминаем: поддержка существования нелицензионного человека карается крупным штрафом. Все ваши люди должны быть официально зарегистрированы в “Реестре человечества”.

Не стоит допускать большой кучности нестерилизованных необновлённых людей, то есть диких, нестерильных (так называемых “грязных”), потому что тогда они начинают инстинктивно совокупляться и производить себе подобных, а незаконное воспроизведение новых сознаний в нашей системе недопустимо и карается крупными штрафами или даже изоляцией от Ядра. Размножение людей возможно только внутри их собственных вселенных в естественной среде.

Более-менее стабильное приложение к главе 10:

служили надзирателями. Земляне называли их оками или присмотрами. Меня за разумного никто не считал, и это, конечно, забавляло. Но я сидел с ними за тем же столиком в режиме "сбоку" – хозяин выпустил меня погулять немного перед закатной отслойкой – и так или иначе слушал их беседу трёх надзирательниц (да, все они были женского пола), автопереводимую через вживлённый в меня переводчик (точнее, конвертер с высших восприятий на низшее) и значительно упрощаемую в связи с этим.

Землю воссоздали заново около пяти миллиардов лет назад, и за это время её жители успели эволюционировать от каких-то амёб до вполне разумных существ, пускай и весьма ограниченных во многом. К примеру, они до сих пор не могли летать в дальний космос, хотя в прошлый раз, на этом же временном отрезке, уже могли. Но на предыдущем Витке так называемую Солнечную систему пришлось обнулять раньше срока в связи с ростом межпланетного терроризма. Теперь за землянами приходилось надзирать.

Решив доставить короткое удовольствие полувысшим и заодно попытаться прославиться, я добавил на их языке:

– Амблрость шшш изока. Загатшшался. Неузабыльшшно ферьжа?

Они аж завибрировали: видимо, что-то я произнёс неправильно, а возможно не "что-то", а всё целиком. Фффффф тихонько пискнула, и другие тоже принялись пищать, радуясь и самохвалясь; на их поверхностях при этом распускались цветы высшей радости. Устыдившись своей неуклюжести и тупости, я попытался спрятаться за шторку, но сразу понял, что не смогу – там было слишком тесно. Очень-очень хотелось отразиться на ком-нибудь низшем, на ком-нибудь более низшем, чем я (как вот эти трое по отношению ко мне), но самыми низшими существами на Мезре были-таки мы, люди, точнее я. Увы: хотя внутренне я не считал себя человеком (скорее пост-человеком, хаха), тем не менее в юридическом плане ничем не отличался от людей. Мы принадлежали к одному виду, даже несмотря на то, что я был модифицирован – единственный на всю Солнечную систему изменённый. Все остальные люди вокруг меня в радиусе нескольких парсеков были дикими, я с ними не взаимодействовал ни на каких уровнях, и да, я возвышался над ними в каком-то смысле, но всё же не настолько как та же Фффффф надо мной. Мне нравилось, когда она пожималась. Это был жест, совершенно не похожий на человеческий, а классические человеческие жесты я знал только из старых видео и современной рекламы типа "Купи человечка и развивай как можешь" (хозяин всесторонне меня развивал и образовывал с самого начала моего воспроизведения). Люди там были запрограммированными, в них вроде бы вводили какие-то специальные актёрские алгоритмы, и они смешно махали руками, ногами, подпрыгивали, как бы демонстрируя свои умения. В одном ролике человек писал книгу или даже уже написал одну и теперь писал другую, – я забыл. Возможно, это вообще был реальный персонаж в документальном фильме о самом себе – не помню деталей, моя память не очень большая. Но я помню, что видел, а точнее принимал реакцию вышней: "Да вы что? :::ххххх::: Человек написал книгу?? <миллион пролистывающихся эмоций в палитре между смехом и удивлением> Вы серьёзно?? :::ххххх:::”. В то же время многие высшие увлекались земной культурой предыдущего витка, и именно на это я как бы и ссылался своей шуткой, однако абсолютной глупостью было пояснить всё это: "Амблрость шшш изока. Загатшшался. Неузабыльшшно ферьжа?"

Ну вот, опять опозорился. Бедный хозяин…Чтобы самоизвиниться и позабавить полувышней, я принялся кричать как новорожденный – уаааа, уаааа! – им это нравилось; забавные умилительные звуки, мне тоже так казалось. В это время Аааааааа вдруг резко вставила в мою пасть кусок своего питания, и я инстинктивно сомкнул челюсти (как древние люди любили давать кошкам валерьянку, так и полувышни любят подсовывать людям свою пищу – это я прекрасно знал, но, увы, среагировать не успел). Снаружи раздался взрыв остроположительных эмоций. Что-то грянуло: то ли музыка, то ли гром. Я не мог понять, что происходит. Попытался переключиться на второе сознание, но не смог: его словно заело, оно не двигалось. Ситуация становилась критической, но на помощь пришло животное чутьё – хозяин понял, что я в беде.

Когда-то, под влиянием той рекламы (или куска фильма? напомните мне) я однажды тоже засел за книгу. Мой хозяин – не посвящённый в детали, но заинтригованный – всячески подбадривал меня, подстёгивал, а иногда даже пристёгивал к себе в буквальном смысле, когда листался. И в самом деле это должно быть забавно: существо с индексом развития “минус один” пытается что-то сотворить. Тем не менее моя одностраничная книга стала, так сказать, анекдотом-бестселлером среди высших – возможно, именно по этой причине мне и доверяли, иногда разрешая погулять в одиночку на любой из ближайших планет. Уже с неделю по местному течению времени я слонялся по Мезре, присаживаясь и пристаиваясь то тут, то там, то есть, грубо говоря, побирался, и иногда мне действительно перепадало что-то: кто-то мог добавить мне год жизни, кто-то – придать сияния, кто-то – ещё что-то, но всё это было не то, я начинал от этого уставать. Несмотря на – с одной стороны – полную свою незначительность в общевселенском масштабе, я тем не менее был причастен не только к посиделкам с полувышнями, но и к обедам вышней, а иногда даже убирался за ними, так что среди людей – имею в виду диких, земных – мой статус был настолько высок, что даже в самых элитных их кругах обо мне старались говорить или шёпотом, или вообще не говорить. Мне нравилось читать древние книги о том времени, когда присмотры ещё не пришли в Солнечную систему для посева новых, более высших сознаний, нежели те, которыми обладали мои предки homo sapiens, – мир тогда был совершенно другим, более безмятежным, несмотря на бесконечные вспышки войн в разных уголках планеты. Многие люди до сих пор видели в том хаосе какую-то утопию, хотя в утопии они жили сейчас, когда их уровень развития был поднят аж на два индекса – с "минус четырёх" до "минус двух". И хотя я тоже был, грубо говоря, человеком, но всё же землян я не любил, а мой "минус один" объяснялся тем, что я принадлежал к элитной, искусственной породе. На Земле я тоже не был ни разу и не планировал. Что там делать в этих резервациях?.. Это как (сравнение основано на тех земных фильмах, которые я смотрел) отправить кита на экскурсию в маленький аквариум с меченосцами. Люди там занимались какими-то своими делами, мне непонятными, – охотились и размножались, наверное. Я видел какие-то обучающие фильмы про это самое размножение – не могу сказать, что это было очень приятное зрелище. Мне всё время казалось, что в них показывают не настоящих людей, а каких-то симулякров, которые занимаются всем этим только потому, что их так запрограммировали. В одном подобном фильме была одна очень смешная сцена, когда какой-то человек совершенно голый стоял на вершине горы и говорил в мегафон о том, как важно покорить всю вселенную и заселить её людьми. Это было так глупо, что я в конце концов с отвращением выключил запись.

У меня было ощущение, что я тону в самом себе: довольно странное, я бы сказал, ощущение. Меня затягивало в себя, словно я был какой-то – /подсказка из энциклопедии/ – бутылкой Клейна. Меня заворачивало, сминало и склеивало, а потом снова раздувало, и я то и дело возникал в новых, не свойственных мне ранее, формах. Какие-то существа вокруг меня радостно пищали в связи с этим. Я не мог понять, что происходит. Снова попытался переключиться на второе сознание, но не смог. На меня надвигалась какая-то новая реальность, которой нельзя было сопротивляться. Всё отчетливее я понимал, что к этому мне не приспособиться, – граница, за которой всё перестаёт существовать, была уже совсем рядом. Когда меня наконец словно захлестнуло, я увидел себя погружающимся в себя – как будто в ванну с ледяной водой. От меня во все стороны шёл пар, я шипел кричал испарялся: шшшшшшш-ААААААААА-ппппшшшшшшш. Я знал, что должен бороться, но не знал, как. Всё те же существа, столпившиеся вокруг меня, уже не пищали от позитива, а скорее беспокойно порхали. Я знал, что я их знаю, но не помнил, кто это.

Затем я куда-то провалился, а когда вывалился

– Нууу, – я задумался, – наверное это что-то вроде ваших увеличенных шмелей, если, скажем так, огрублять. Но у них много слоёв, и в каждом слое – точно такой же шмель, но немного другой, с другими знаниями и умениями. Но они все совмещаются друг с другом в одну проекцию как бы. Сложно объяснить, доктор.

(Кто-то кому-то в сторону: "За докторов нас принимает".

Женский голос: "Боже, он кастрированный, это ужас какой-то, отвратительно, прикройте его хоть чем-нибудь".)

– Нуууу... сантиметров тридцать-сорок, может.

Кто-то сзади презрительно сплюнул и добавил:

– Какие-то пчёлы инопланетные просто, кто бы мог подумать.

– Когда они планируют напасть на Землю? Чем вооружены?

– Вы не понимаете! – расхохотался я. – Они не планируют "нападать", им это не нужно совершенно! Ребят, да вы ерундой какой-то занимаетесь, честное слово! – я от души расхохотался ещё раз, представив хозяина в роли агрессора.

Я никак не мог рассмотреть, кто передо мной стоит: мне в лицо светила лампа, я видел только белый халат или белый китель. В целом, я словно выплывал из какой-то жижи, трясины, киселя. В голове мерцали фрагменты воспоминаний: Мезра, полувышни в кафе, моё отравление их пищей чисто ради шутки, меня куда-то уносит, вначале всем смешно, но потом уже не очень, они в страхе вызывают моего хозяина, понимая, что если этого не сделать, то их накажут ещё сильнее, и смиренно приносят извинения, когда тот в многоличностной форме является прямо в кафе ("Высший на Мезре! Ничего себе! Внимайте, впитывайте!" – кричали описания стопкадров).

Шмель. Шмель, шмель, шмель. При образе этого древнего земного млекопитающегося (я ведь не ошибся в терминологии и фактах? Я правильно запомнил термин?) мне всегда приходило на ум что-то более разумное, чем мы, но я всё никак не мог сообразить, чем бы это могло быть. В этот момент в зеркале моего ума вдруг появилась огромная трещина, похожая на пробоину в мироздании. Оттуда прямо навстречу мне выкарабкивалось какое-то существо, похожее на большого шмеля, из-под крыльев которого разлетались во все стороны кольца света и мои обидчики. Это был Михаил, мой хозяин. Он раскрыл крылья, и я понял, что спасён.

Глава примерно двенадцатая^¹⁴. Мы погружаемся глубже

Мальнесса выглядела как бабочка с человеческой головой и имела три пары рук, но меня это не смущало. Поскольку я временно осел на этом острове, мне нужно было какое-то существо противоположного пола для сожительства, чтобы оно помогало мне решать разные бытовые вопросы (признаюсь, я был очень неловок в быту, и мне нужна была сильная женская рука неподалёку). Я не был особым фанатом себеподобных, поэтому возможный межпланетный брак меня не пугал – я готов был рассмотреть и его. Это взбесило Воскобойникова, и он принялся яростно. Но что-то я отвлёкся. В общем, составляя объявление для городского портала для знакомств, я всё написал как есть: "Мужчина средних лет среднего роста со средним образованием познакомится с женщиной средних лет средней внешности (слишком яркая или слишком тусклая мне не подходит, увы) для совместного времяпровождения, с возможностью дальнейших близких отношений. Не ксенофоб. Очень важна схожая область интересов: я собираю опавшую листву и потом продаю её ЖКХ для выполнения плана по уборке листьев осенью. Ещё мне нравится иногда делать людям что-нибудь хорошее, и тогда я делаю людям что-нибудь хорошее. Например, вчера я помог какому-то случайному мужчине на улице, который выглядел крайне разочарованным жизнью. Я подошёл к нему и поинтересовался, не случилось ли чего. Он перестал рыться в карманах и уставился на меня. Возможно, это был кто-то из моих студентов, но я, если честно, такого не помнил, хотя на память обычно не жаловался.

– А вы, простите, кто? – поинтересовался я. – Мы знакомы?

Оказалось, что этот бедняга потерял ключ от дома, и от этого ему стало страшно и он запаниковал. Я предложил ему переночевать у меня, а утром продолжить поиск ключей. Мужчина согласился. В общем, он остался у меня до утра, и я, как истинный гуманист, обеспечил ему вкусный завтрак, во время которого он признался, что у него сломался ноутбук – и я немедленно подарил ему свой старый Hewlett Packard, которым давно уже не пользовался, а продать никому не мог, так как эта устаревшая модель мало кого сейчас интересовала, а стоила на вторичном рынке настолько дёшево, что я подумал: чем продавать за копейки, лучше пусть дома валяется – вдруг понадобится для чего-нибудь. Знакомые называли меня нудным, а друзей у меня не было, друзей не было... И вот я на этом фоне потерял ключи!

На работу я сегодня опоздал, поскольку на проходной раз в неделю требовалось подтвердить, что ты не робот, и как назло именно сегодня я не смог этого доказать. Пришлось заново проходить медкомиссию, сдавать кровь и так далее, и в итоге только к обеду меня допустили к работе.

– Что ты знаешь? – Гаврилов приставил к моей шее.

– Уходите отсюда, а не то я Пндрея Сногиича позову.

– Да что мне этот ваш Пндрей Сногиич! – крикнул хулиган, расхулиганиваясь ещё больше. Его всего расхулиганило, щёки вздулись. Но тут как раз появился Пндрей Сногиич, и всех очевидцев как ветром сдуло, остался только я, а ветер всё крепчал. Я ухватился за борта лодки, чтобы не вывалиться, моя подушка вся сбилась, одеяло скомкалось. Меня укачивало, и укачало бы сильнее, если бы не мой старший брат, вернувшийся из школы на час раньше, потому что последний урок у них по какой-то причине отменили. Он остановил синхронизацию и меня перестало раскачивать. Я успокоился, всё успокаивалось. Мир затихал, укладывался, сворачивался клубком, что было как бы хорошим предзнаменованием, но при этом я переставал понимать метафоры и однажды даже принял устойчивое выражение "нашла коса на камень" за краткий пересказ событий, в которых некая девушка по имени Косана нашла какой-то камень. Люди в метро подавали мне милостыню, и я брал, и они говорили: надо же, бомж, а так аристократично себя ведёт – словно граф Монте Кристо (почему-то чаще всего они сравнивали меня именно с ним).

Внезапно кто-то вошёл. Я величаво махнул рукой, приглашая их садиться. Мальчик присел справа от трона, тётенька слева. Я сидел на троне и не мог даже встать, поскольку от долгого правления аж врос в него, но это была метафора: на самом деле я вовсе никем не правил и никуда не врастал, да и подо мной был вовсе не трон, а обычное офисное кресло. Король Дзынь-Дзынь – так называли меня (а точнее дразнили) в нижних слоях реальности, потому что при ходьбе я всегда звенел звоночками от велосипедов, которые таскал в карманах и которые с детства коллекционировал. Репутация у меня здесь была довольно-таки спорная: как у сокращённого шута, выступающего в роли безработного человека без определённого места жительства. Когда-то я правил миром – а теперь ходил по улицам и звенел. Но со временем я понял, что дзыннинг не для меня и что я могу заняться чем-то более серьёзным – например перекусить какой-нибудь провод и посмотреть что будет. Осознав это, я соскользнул с трона и под звон самого себя заструился вперёд. В этом новом состоянии я предпочёл бы, пожалуй, использовать для своего обозначения псевдоним “Николай Колокольников” или пускай даже "Коля Колоколов" вместо этого неуместного китаизированного “Дзынь-Дзынь”, но все мои заявки на псевдонимы упорно отклонялись.

Когда я это всё тебе пишу, писал я (или мне только казалось, что я пишу, – я никак не мог определиться), снаружи происходят какие-то решительные перемены, но внутри меня сегодня всё спокойно, я пребываю в состоянии глубокого штиля, родная. С некоторым удивлением и даже оторопью я принял к сведению твои слова о том, что с завтрашнего дня у вас дорожают все коммунальные услуги. Ведь какое мне может быть дело до каких-то нелепых тарифов, установленных кем-то на расстоянии нескольких предков от меня, пускай и на моей суверенной территории? Далее, ты рассказываешь какую-то совершеннейшую нелепицу о том, что в моём паспорте, обнаруженном при раскопках, на месте имени было написано "Звон", а на месте фамилии – "Звенецкий", но я бы на вашем месте не стал делать из этого опрометчивый вывод, что меня и в самом деле зовут Звон Звенецкий, или звали.

Ничего не понимая, я стоял в каком-то подъезде, ощупывая почтовые ящики. Они были немного влажными, словно простыли, а их щели были забиты слизью.

– Ты чего тут встал как витязь на распутье? – закричала на меня какая-то тётка с двумя пакетами. – Дай пройти, чего встал??

Я не мог понять, как она догадалась, что меня зовут Витей и что я действительно словно на распутье, но зато я понял ту мысль, которую она пыталась до меня донести: она утверждала, будто я что-то перегородил. Я удивлённо огляделся – никаких перегородок нигде не было.

– П-п-п-п, – от волнения я начал заикаться, – п-п-пароль!

– ЧЕГО?? – взвизгнула тётка. – Ишь, пароль у меня в моём подъезде требует! Совсем уже спятили!

Я решительно повернул назад. В моих ушах ещё звучал пронзительный голос неведомой тётки с пакетами. Кто она была такая? Я ничего не понимал. Я больше не опасался наткнуться на полицейских, напротив – недавно они спасли мне жизнь, когда я шёл к Андрею в мастерскую, но я уже жалел, что упёрся в почтовые ящики. Мне не нравилась кричащая тётка, я не любил, когда на меня кричат. Но я был голоден, и я повернул назад, сдался, не рискнул эскалировать конфликт. Почему-то мне казалось (а интуиция редко меня обманывала), что эта тётка с пакетами могла быть замешана в чём-то ужасном, и лучше мне было всего этого не касаться. Нет, я не боялся. Я вообще ничего не боялся. Но лишний раз перестраховаться не мешало.

Разница между M и P – всего несколько строк, а вот разница между A и S велика, как никогда: в этом предложении я насчитал четыре или даже пять сдвигов. Когда-то я был одним из величайших умов планеты, мой ум оценивался в девятьсот триллионов евро, но всё это было три года назад, а теперь я уже на девятнадцатом месте, а не на девятом. Я помню, как сползал, как цеплялся за переходные этапы, и от роста психического напряжения, вызванного падением интеллекта, активность моего мозга тоже начала падать, и сейчас я скольжу по склону горы, а в ушах моих свистит ветер. Я не могу до сих пор понять, кто из наших находится сейчас за моей спиной, но точно знаю, что мы с Ренатом одни из последних. И что скоро придёт моя дочка. Я её лет семнадцать уже не видел по ряду причин, да и ещё столько бы не видел, но она должна принести ключ от моей старой квартиры, потому что мне снова надо было где-то жить. Где жила её мать, моя бывшая жена, меня в целом не волновало: мы развелись ещё до того, как меня заморозили.

Ренат попытался заговорить, но не мог найти подходящих слов для того, чтобы объяснить, что с ним происходит.

– Он выглядит как человек, которому катастрофически не хватает слов! – приглушённо воскликнула Геля Ригорьевна.

Я поразился точности характеристики, меня поразила точность характеристики. У меня было что сказать, но я не решался вновь запускать речевой аппарат. Наверное, сперва я бы долго кашлял, прочищая дряблое горло, – возможно, это смотрелось бы непрезентабельно. Тем временем мешок моего восприятия продолжал наполняться словами и образами, и, не в силах больше сдерживаться, я начал изливать из себя хаотические потоки смыслов, которыми кишел, – словно сблёвывал на подбородок мешанину из слов, фраз, слогов. Меня кое-как заткнули, снова запечатав рот каким-то кляпом, привязали к кровати и сделали укол, пообещав спокойной ночи. Ночь действительно прошла спокойно – и, что самое главное, без снов.

Внезапно за дверью послышался какой-то грохот, а потом она распахнулась, и в спальню ввалился наш тренер. Судя по всему, нетрезвый.

– Беда в безе, – бормотал он, – всё биде в бездне. Тьфу, не так.

Оглушённый нашим дружным хохотом тренер попятился и скоро полностью растворился во тьме коридора.

Глава тринадцатая, или Погружаемся ещё глубже! Глубже, Игорь, глубже (высоким женским голосом голосила высокая женщина. Я слышал, что сняли уже третью часть "Голосилы", ошеломляюще успешного боевика о воине по имени Голосила, который сражался со злом в любом его проявлении – от гигантских враждебных инопланетян до обнаглевших локальных комаров, – но сам я не планировал её смотреть, поскольку в последнее время предпочитал скорее фильмы анти-действия, нежели действия. Мне нравилось кино "Штиль в голове", герои которого стояли и покачивались на белом фоне в течение полутора часов, и я презирал те фильмы, в котором был хотя бы намёк на какое-то действие. Вторая часть называлась "Полный штиль в голове", что как бы намекало на более глобальное бездействие: и действительно, на этот раз съёмка велась с вертолёта, и нам было видно больше людей, которые на этот раз стояли на синем фоне. Мои жёны не понимали этих фильмов, они предпочитали такие, где всё бегает, прыгает, спаривается, хохочет, а потом резко заканчивается. Мне предлагали снять и третью часть, с большим бюджетом, и добавить всё-таки немного действия, но я отказался предавать свой образ мышления и вообще завязал с кинематографом. Уехал в какую-то алтайскую деревню, отрастил там бороду, женился, размножился, играл в шахматы с волком, пил вино с лисой, создал рок-группу с двумя гориллами и зайцем, вместе с совой катался по траве и клекотал от восторга.

Пролетая самолётом над Гавайями, я сам не заметил, как увлёкся, и начал вписывать в книгу, которую читал от скуки, дополнительные окончания предложений и модифицировать отдельные части текста. Я уже не помню, что именно я тогда читал, – кажется, какой-то низкопробный детектив с драками, перестрелками и пышногрудыми красотками, в моей редакции озаглавленный как "Фтор и Вторник" (Вторник был частным детективом, всегда говорящим о себе в третьем лице в связи с военной травмой, а Фтор – его другом из полиции), – но когда я поймал себя на том, что начал спорить с автором по части морали, оказалось, что самолёт уже летит над открытым океаном и что я уже успел переделать почти три листа библиотечной книги. Соседка, сидящая у окна, украдкой фотографировала меня на смартфон – видимо, хотела потом поделиться этим в соцсетях, чтобы все посмеялись над каким-то полудурком в гавайской рубашке и шортах, портящим книгу. Усмехнувшись, я продолжил было писать, но вдруг задумался. Мне стало непонятно, есть ли практический смысл в том, что я делаю, и каким я вообще хотел бы видеть конечный результат. Мне было жалко терять полученные наработки, но я не мог опубликовать всё как есть, во избежание обвинений в плагиате. Впрочем, сам процесс всегда был для меня важнее результата, и я решил не забивать себе мозги и снова продолжил вносить в оригинал необходимые изменения, позволив этому процессу затянуть меня в свою воронку полностью. В итоге я и сам не заметил, как оказался в Музее Человечества рядом с Землёй, но меня интересовали не его экспонаты, а скорее подставка под чучелом бизнесмена двадцать первого века – она очень необычно подсвечивалась, и мне, как электрику, было важно понять, как это реализовано технически. Изначально я хотел провезти на Землю запрещённых там котят, вырастить их и убедить размножиться, чтобы вся планета была в кошках, но по ошибке бортового навигатора мой корабль пролетел мимо, и я очутился в этом Музее, про который раньше много читал, но интереса к которому не проявлял до тех пор, пока не наткнулся где-то на комментарий про нестандартную подсветку. Под Светкой лежали какие-то шишки, но они ей в целом не мешали, хотя одна и давила немного на рёбра. Рёбра на витрине сразу бросились мне в глаза, гомон очереди влился мне в уши, запах давно немытых тел проник в мои ноздри, словом я был атакован стайками ощущений и образов, но уже пять минут вполне удачно отмахивался от них веером. Веером расположив их все, я усмехнулся и решительно сложил зрение, слух и обоняние в одну плоскость. Теперь я был гораздо, гораздо компактнее.

– Мужчина, что вы делаете, это же служебный экспонат!!

Экспонатов служил здесь уже третий год, но до сих пор не мог привыкнуть к тому, что он мужского пола. Это казалось ему странным: все остальные ведь привыкли. И в то же время ему здесь нравилось, хотя до этого он и не планировал ставить себя на конвейер. Работал я водителем трясучки и жениться в целом не стремился, но так получилось, что совершенно случайно я познакомился с одной интересной девушкой и сразу понял, что мы должны обвенчаться. Но она, к сожалению, оказалась атеисткой.

Роман написан на мотив известной песни, вернее не только на мотив, а с сохранением полной её структуры. Один из персонажей играет роль вокальной партии и почти постоянно что-то громко говорит на переднем плане книги, при этом нередко повторяясь, что как бы намекает на имитацию "припева". Где-то в фоне тихо бубнит бас-гитара, то есть Валерий Басов: ширококостный мужчина средних лет с низким от простуды голосом что-то бормочет в телефон. На переднем плане, сидя на вращающемся стуле, вращается и при этом звонко бренчит на гитаре Ярослав Смеляков. Барабанную роль исполняет какой-то парень в очках, хотя возможно, что это драм-машина. Внезапно вступает соло-гитара: в облаке смеха в кафе врывается маленький толстый мужчина, размахивающий руками так яростно, что аж воздух свистит. Развязка наступает через тридцать две секунды. Мужчина, тяжело дыша, прекращает звуковой дебош, пытается что-то сказать, как вдруг снова берёт слово И. Смеляков, брат Ярослава. Он исполняет припев: "Пока на небе звёзды, пока струна звенит, пока большая рыба на берегу лежит, я поплыву, я поплыву, я поплыву...". Владелец кафе гасит свет. Роман затухает.

Эксперимент по вживлению разума в биологическое существо завершился успешно: так мы создали первого “человека”. Он совершенно не был нашим образом и подобием, ни моим, ни твоим, но тем не менее какое-то визуальное родство между ним и нами присутствовало. У него тоже было две ноги, но… на этом всё сходство и кончалось. Теперь мне требовалось как-то доказать, точнее соврать и закрепить ложь юридически подтверждённым псевдофактом, что это существо родилось случайно, самостоятельно, непроизвольно, то есть чтобы отвести от себя подозрение в том, что научный эксперимент вышел из-под контроля именно по моей вине и что именно из-за меня, из-за моей ошибки родился первый человек, я вынужден был создать аж целую теорию, в тени которой могло бы укрыться предположение о том, что всё произошло случайно. Я разрывался между собой и собой в междоусобице. За этой особой, то есть женщиной, я следил с особой, как мне казалось, тщательностью, хотя держался при этом достаточно обособленно. У меня на неё были виды: открывались с высоты трёх километров, а от меня у неё были сплошные неприятности на работе: вчера её в очередной раз попросили выйти, а она лишь отмахнулась от требования и пружинисто пошла к обеденному перерыву, но тропинка, как оказалось, ведёт не напрямик, а в обход павильона.

– Индекс личностного роста: семь, – бормотала девушка в белом халате себе под нос и быстро записывала показания в блокнотик, пока я с аппетитом уплетал пшённую кашу, которую нам подали на завтрак. – С утра ожидается настроение между полной безмятежностью и выходом из неё; затем – лёгкая рябь восприятия на протяжении часа; к десяти предполагается слабая раздражительность, а к обеду уже – конфликт десяти баллов, просим вас соблюдать осторожность.

Уже восемь лет я сеял хаос в некоторых областях своей жизни, и это у меня успешно получалось. Раздираемый противоречиями в эмоциональной сфере, я кивнул. По всей Солнечной системе плавали остатки чьи-то биографий и идеологий, вся ноосфера была забита культурными отходами землян, когда мы вернулись с Сириуса.

– Хотите хаотичнее? – с хитрецой в голосе поинтересовалась официантка. – Могу вразброс.

– Да, побольше хаоса, если вас не затруднит, – кивнул я.

– Ой не надо! – воскликнула Зуева. – Я тебя знаю как облупленную!

– Дедушка, а облупленная – это вся в лупах? – спросил у меня перед ужином внук.

Я чуть не поперхнулся лапкой сверчка. Какой интересный мальчик. Из него со временем проклюнется другой человек, с более зрелой личностью, но пока что он был ещё совсем зелёный, сырой. Я пощупал его; он был тёплый. Кармелицына и Зуева сердито посмотрели на меня, а Журова поджала губы. Я покраснел, вспомнив короткий половой акт с Зуевой, по которой когда-то сходил с ума. Хотя какое там "сходил". Но что-то такое было. А потом прошло. В общем, была попытка интимной связи, но не совсем удачная. Я умолял Веронику дать мне ещё один шанс, я даже просил её выйти за меня замуж, но она лишь рассмеялась, оделась и ушла, а я остался сидеть на кровати, недоумённо разглядывая свой половой орган, который так меня подвёл. У меня никогда не было полного понимания с ним, и когда Вероника снова заговорила о ребёнке, уже третий день болтающемся возле нашего дома неизвестно с какой целью, я понял, что настало время с ним наконец разобраться. Достав из сейфа снайперскую винтовку, я смазал пальцы правой руки вазелином и попытался втиснуть их в перчатку (которая была мне мала, но я во что бы то ни стало хотел её надеть, а иначе руки мёрзли), однако у меня снова ничего не получилось. Я удивлённо изучил свою левую руку: вроде бы она не так уж и сильно отличалась от правой, но тем не менее парная перчатка налезла на неё нормально. Я смотрел на свои руки и не мог ничего понять: то ли у меня их три, то ли всё-таки две, а за третью я принимаю перчатку, которую держу в одной из первых двух рук. На всякий случай я взял перчатку обеими руками, чуть растянул её и подумал, а как же она наверное скучает по своей второй половинке, которую какое-то странное существо натянуло на свою верхнюю конечность. Не думаю, что мне бы понравилось, если меня бы на что-нибудь натянули. Я передёрнулся при мысли об этом: торчал бы на каком-нибудь шесте как незадачливый актёр кукольного театра. С другой стороны, столько людей на этом торчат – и ничего…

Роман называется "Извлечение Энку". Извлечение Энку происходит постепенно: в начале романа он почти незаметен, но с течением времени этот второсортный, заднеплановый персонаж подчиняет себе весь сюжет и к финалу книги становится её главным героем. В это время из задней двери кто-то вышел и я метнулся туда: моя Наталья! Моя Наталья ушла! Я попытался впервые в жизни скатиться по перилам, но в итоге порвал штаны и расцарапал зад, а ведь мне нужно было сейчас идти на работу! Какое нелепое начало дня! Озадаченно осматривая свои штаны, то и дело заглядывая за самого себя, я иногда снимал шляпу и нервно здоровался с кем-нибудь из соседей, которые изучающе смотрели на меня, но вопросов тем не менее не задавали. Я был для них чистой доской, они про меня ничего не знали, я снял эту квартиру только позавчера – и вот сегодня в подъезде порвал штаны. Может какой-то гигантский кот здесь скрёб ночью перила, не знаю, но в общем я зацепился за щепку, видимо. Насколько серьёзна рана, я определить не мог: сквозь дыру в штанине не было видно ничего. Скорее всего, просто лёгкая царапина, кровь вроде не хлещет, просто саднит. Теперь мне нужно было срочно переодеться, чтобы продолжить путь на работу, но переодеться мне было не во что: в силу особого стечения обстоятельств, кроме этих брюк у меня были только домашние трико с дырками, я не мог в них заявиться в банк! Значит придётся быстро заштопать штаны или надеть трико и в таком виде пойти в какой-нибудь магазин, чтобы быстро купить любые брюки. Вот так простые, казалось бы, перила породили такую серьёзную проблему, которая до сих пор не решена: штаны я купил, но до работы ещё не доехал.

В промежутке между жизнями, точнее остановками, я читал последний роман Валентина Глыбина "Неудачное приземление". Космонавт возвращается домой с орбиты. Там, на орбите, ему хорошо, а на Земле его встречают смрад, враждебные открытые пространства, кричащая жена, упрекающая его, что он вечно летает в облаках (а нужно, мол, быть приземлённым и думать о семье), и их сын-аутист, который молча выглядывает из-за косяка и всё. Она кричит мужу, буквально с порога, в ответ на его "Тонечка, но я ведь только что приземлился, неужели нельзя нормально встретить?": "Может тело твоё и приземлилось, а голова у тебя до сих пор на этой твоей орбите! Чем тебя встречать прикажешь – хлебом-солью? Ишь, явился, космонавт! А то, что я тут по полгода одна с Игорьком – это тебя совершенно не колышет, да? То, что его снова мальчишки во дворе обижают, это по-твоему я должна, решать, да?? Есть у него вообще отец ИЛИ НЕТ?!" Всё проклиная, взбудораженный космонавт убегает прочь, прочь из этого враждебного дома, но его сбивает машина, и от удара он полностью теряет память. Разорванный на эмоции, истекая воспоминаниями, он выходит из клиники, чтобы начать новую жизнь. Жена ушла от него, оставив сына, сбежала с каким-то военным, и теперь в одной квартире с двенадцатилетним аутистом он пытается выстроить стратегию своего дальнейшего существования, но у него ничего не получается. Он знает, что был космонавтом, но помнит об этом очень смутно, словно это происходило во сне. Ему присуждают группу инвалидности и назначают пожизненную пенсию. Он смотрит на бывших друзей, которые иногда приходят его навещать, но у него нет никаких воспоминаний об этой дружбе. Постепенно они перестают приходить. Сын куда-то делся, – может вышел погулять и не вернулся, Андрееву это без разницы: он полностью выведен из строя. И на этом фоне у него возникают странные отношения с соседкой, – бабой Машей, которая старше его на двадцать лет и недавно потеряла сына. Старушка заботится о бывшем космонавте, как о собственном ребёнке, в психотерапевтических целях кормит грудью, и постепенно тот преображается, к нему возвращается память, и однажды ночью он разрывает смирительную рубашку и сбегает из клиники.

Когда по нашему городу ударила первая вражеская молния, владельцы убежищ быстро попрятались по своим убежищам и выжили. Я, увы, в те годы относился к антиубежищникам и при встречах любил насмехаться над тупыми, как мне казалось, людьми из противоположного лагеря. Помню, как встретил бывшую одноклассницу, и та с искренним участием поинтересовалась, купил ли я себе убежище, а я презрительно сказал, что в бараноубежищах живут бараны, из-за чего наша дискуссия быстро скомкалась и мы разошлись по своим делам. Теперь я боялся, что встречу её где-нибудь и в её глазах при виде меня блеснёт насмешка. В итоге, таких дураков, как я, расселяли в метро и подземных переходах, где царили сплошные криминал и голод, а умные люди мирно жили в собственных убежищах, но без коммуникации друг с другом, сотовую связь мы им потом отключили, и они оказались отрезаны от всего. И тогда мы напали – когда они были абсолютно разобщены, каждый в своём убежище, без еды, без ничего. Тех, кто жили наверху и в тоннелях, мы просто отравили специальным газом, а тех, кто спрятался от нас внизу, мы выковыривали из скорлупы убежищ и ели как орехи. Но мама сказала мне: "Это lyudi, Парваво2мпии, а не семена. Не делайте больше так, не ешьте их. Это… некультурно".

Но нас, детей, моралью и культурой было не пронять. Нам просто нравилось копаться в развалинах и выкапывать разные вкусные штуки, оставшиеся от той цивилизации, которую мы захватили и уничтожили. Для кого-то – резко вымершая разумная раса "lyudi", а лично для нас – ну просто вкусные запечённые орешки и всё.

– Валера, ты говоришь так быстро, словно пулемётная очередь.

– Андрюша, эта очередь давно напоминает мне пулемётную.

– Марина, к тебе очередь как из пулемёта. Сколько у тебя вообще поклонников? – Это цитата из популярного романа "Незавидная участь Марины Королёвой, ученицы десятого Б".

– Валера, ты говоришь так быстро, словно пулемётная очередь, ты не мог бы немного растянуться? – Это цитата из женского романа "Мудрость сибирячки": женщина намекает мужчине на то, что он говорит слишком быстро и неразборчиво, поэтому темп речи стоило бы замедлить для лучшего взаимопонимания, а то звуковые сигналы не все расшифровываются; их сминает.

– Андрюша, эта очередь давно напоминает мне пулемётную. – А это уже пример прямой речи из моего раннего рассказа "Вечеринка с напалмом".

– А ну давайте-ка все назад! – прикрикнул на мальчишек полицейский/милиционер/жандарм, поступенчато смещаясь в прошлое.

– Вы как хотите, а я сваливаю, – сказал замыкающий, и всё замкнуло.

Очередь в магазин и правда напоминала расстёгнутый патронташ. Подкравшись к последнему патрону, я прицепил к его спине взрывчатку и отошёл на безопасное место. Дождался, когда мужчина войдёт в комнату, и резко включил свет. Все ахнули: на кровати лежали в обнимку Толя и Митя, которые тут же пошли вприсядку и вышли во двор, где разгоралась очередная драма: какой-то мальчик на велосипеде врезался в чью-то машину, стоявшую во дворе. Слышались крики – это ругались отец мальчика и владелец машины, в которую малолетний идиот врезался по своей тупости. Но отец мальчика, кажется, обвинял владельца машины в том, что виноват именно он, причём обвинял очень агрессивно. Профессор Аничкин уже держал наготове трость – на тот случай, если абориген нападёт.

Мужчина зарычал, его интеллект на какое-то время был понижен до десяти, зато сила возросла. Ухватившись за бампер машины, он вырвал его из кузова и поволок к берегу, вспахивая песок и сея разрушения, но на полпути его интеллект снова повысился, а сила упала, и он уронил буй и задумался, а не переборщил ли он сегодня с буйками. "Отряд Буй-Буёк" – все мы помнили эту детскую книжку про компанию отважных мальчишек, совершающих добрые дела. "Ну ладно, буй-буй", – сказала Галантнова и пошла. “Буй так буй”, – немного обиженно пробормотал себе под нос курьер. Перешагнув порог, он тут же нагнулся: над его головой просвистел конец удилища. Но давайте снова вернёмся к путешествию Ирогана в Запутье. Нас ведь на этом прервали?

– Да, мы обсуждали как Ироган набирал команду.

– Точно! В первую очередь он планировал взять в напарники своего мёртвого друга, который умер три года назад. Тот идеально подходил для путешествия в Запутье, по всем параметрам: рост – 180-190, вес – 95-100, интеллект – выше среднего, образование – высшее. Взять с собой документы, деньги, ценные вещи, а также тёплую одежду, бельё и проч. Помимо этого в дороге не помешал бы Марутандал и, возможно, пара лет практики. Все эти проблемы Ироган успешно решил. Друг был скачан с облака и оживлён в новом теле (затормозитесь на этой идее! расскажите подробнее! ну пожалуйста! – нет.), Марутандал нанят, практика получена. И они отправились в путь.

Путешествие вышло долгим, потому что машина то и дело буксовала на неровной дороге. Вы бы видели этих людей! Видели бы вы этот пейзаж! Мир застыл, затаив дыхание. Слышны были только скрежет, скрип, грохот, звон битого стекла и уханье совы в вышине. Я хотел прочитать об этом книгу, но за то время, что мне пришлось провести в военном госпитале, я, оказывается, совсем разучился читать. За долгие месяцы бесчтения некоторые участки моего мозга ослабли и перестали воспринимать любой текст: я забыл почти все буквы. Не могу сказать, что это сильно осложнило мне жизнь, скорее наоборот – разукрасило её в дополнительные сюрреалистические тона, что меня в целом забавляло. Я не понимал надписей на улице, в магазинах или ещё где-то, зато по-прежнему понимал цифры. И ещё я знал буквы “А” и “Н”, и мне казалось, что из глубин моего сознания ко мне начинает пробиваться ещё какая-то буква, из середины алфавита, с острыми уголками, скорее прямая, чем закруглённая. Возможно, это была буква "М". Она проявлялась, являя мне своё величие, постепенно, – словно древний механический замок, раз в тысячелетие поднимающийся из воды на самом краю земли, чтобы произвести торговый обмен между внутренними жителями и внешними. Детишки обожали эти ярмарки, да и люди в целом старались прожить подольше, чтобы успеть застать сиё знаменательное событие. Как разочарован был, например, тот, кто умер в 842 года, не дожив 11 лет до всплытия замка. Ну ничего, может к следующему тысячелетию успеет.

Северный ветер с побережья принёс с собою сильный запах типографской краски. Похоже, я угодил в эпицентр какого-то полиграфического производства, и вся эта технологическая вонь была просто отвратительна для подлинно творческого человека. Я испытывал отвращение от того, что здесь, на Земле, возможен союз между мыслью и типографским знаком, это казалось мне таким приземлённым, недостойным, пошлым. Тем не менее, здесь это было поставлено на поток, и типографии печатали миллионы каких-то книг, газет, журналов. Сброшенный с Олимпа, я с трудом привыкал к жизни внизу. Тут всё было какое-то неправильное, словно бракованное или пародийное, недооформленное, но я вынужденно ходил на работу и ради спокойствия окружающих и своего собственного имитировал обычного человека. Униженный, но не сдавшийся, я по-прежнему пытался сочинять стихи, но получалось это у меня очень плохо^¹⁵: к публикации их не принимали. Я смутно помнил лишь отголоски тех шедевров, которые творил на Олимпе при помощи "третьего" пегаса ("Пегас-03", платная надстройка над мозгом), нообитами производя высококачественную поэзию. А тут на Земле мне приходилось брать слова голыми руками, как какому-нибудь дикарю, и самому втискивать их в нужные размеры и придавать желаемые интонации, самому рассчитывать интервалы между словами или строками и вручную производить подборку рифм. Хорошо хоть огонь не надо из камней высекать и размножаться половым путём – и на том спасибо. В общем, я не успевал за собственной мыслью. Также я помнил, что когда-то у меня была какая-то штука, при помощи которой я мог массово производить пирожные, у которых были не только вкусовой и визуальный слои, но и звуковой: они ещё и пели. Земные же пирожные выглядели как пародия на настоящие, они были беззвучные, хотя при этом красивые и вкусные. Но что такое красота и вкус без звука?..

Когда волна типографской краски отхлынула, воздух на какое-то время снова стал нормальным, и я смог кратковременно восстановить работу своих органов чувств. Присев, я огляделся и ощупал лоб. Температура вроде спадала, бред, кажется, прекратился, ну или прекращался. Я провёл ладонями по подлокотникам кресла: странно, я и не знал, что они такие приятные на ощупь. Столько лет с ними жил – и надо же, не замечал. Несколько минут ушло у меня на то, чтобы отрегулировать восприятие окружающего мира. Потом я запустил автонастройку всех основных датчиков жизнедеятельности, и пока всё калибровалось, принялся

Определённо, мне стало полегче. Я облегчённо вздохнул и расхохотался, после чего провёл руками по лицу, словно омываясь под невидимым душем. В душе у меня всё пело: сегодня я буду самым чистым и приду к Наверне как с нуля и с иголочки, и признаюсь ей в любви. Определённо, я мог наконец снова задерживаться на какой-то одной мысли, хотя и с трудом – например, я понял, что моё кресло внезапно слегло с высокой температурой, а вот что было дальше – не помнил. Я поклялся себе, что первая же проплывающая мысль, которую я смогу загарпунить^¹⁶, будет моей, но когда я впервые встретился с такой лицом к лицу, честно скажу, моя уверенность в себе, в своих силах немного пошатнулась. Хорошо, что она проплыла мимо и не стала меня атаковать. Таких крупных диких мыслей я всегда опасался, предпочитая какие-нибудь искусственные элитные сорта с автосортировкой по смыслу или экспрессии. Нет, похоже я ошибся, и легче мне всё-таки не стало, пускай я и облегчился, сбросив с себя весь жизненный балласт: жену, детей, брата, мать и даже моё любимое предприятие. Я подумал: не зря у многих слов есть по несколько значений; вот неплохо было бы, если бы и у меня новые значения появились. И едва я об этом подумал – всё и началось! Словно тысячекрылая стрекоза, из которой наружу торчит только хвост, я задёргался на одном месте, пытаясь то ли освободиться, то ли произвести на кого-то впечатление, в общем я не то пританцовывал, не то уже вовсю танцевал, и как раз в этот момент в зал вошла ты. Я впервые видел тебя, но полюбил с первого взгляда, а вторым взглядом я это состояние закрепил, потому что мне понравилось быть влюблённым и я был не прочь оставаться таким как можно дольше. Я затормозился, прерывая танец, и посмотрел на тебя так, чтобы ты сразу поняла, что я только что зарегистрировал заявку на теоретические отношения между нами, правда, мне не до конца была понятна роль Маргаритовой в этом деле: она вроде как бы и участвовала во всём, и в то же время как бы сбоку где-то находилась, то есть для себя была рассказчиком от первого лица, а для нас – просто каким-то неприметным персонажем из далёкого прошлого. Я покрутил рукоятку макроскопа, приближая к себе тот далёкий день, когда всё это происходило. Герман Происходилов погладил дочку по голове, погладил сына по голове и успокоился. Ему вдруг стало хорошо и спокойно, и он понял, что всё, что с ним происходит, это результат его собственной воли и череды случайностей. Такая жизнь его устраивала! Это всяко было лучше, чем у соседа по этажу, у которого жизнь зависела только от череды случайностей и внешних обстоятельств – причём такую участь тот выбрал себе сам, поскольку на лучшую не смог набрать денег. А если бы у меня было много денег, думал Герман, я бы каждому человеку обеспечил достойную жизнь, чтобы никто потом не говорил, что правительство его в чём-то ущемляет.

"Я буду там, где поршень", пела певичка из старого фильма, который я когда-то смотрел в кинотеатре, и мне было весьма приятно узнать, что кто-то ещё, кроме меня, помнит этот фильм. Но читатели часто мне пишут именно про это: мол, я помню это кино, я его тоже видела в детстве, и песенку эту помню, но не помню, как тот фильм называется, я и на форумах разных спрашивала – никто или не видел этого фильма, или помнит что-то очень смутно. А вы даже песню оттуда запомнили, это большая удача для нашего сообщества. Может, когда-нибудь мы сможем поставить римейк этого фильма, восстанавливая сценарий из лоскутков чьих-нибудь воспоминаний, но, увы, на данный момент нам было не до этого. Ночью в курятник, видимо, пробралась лиса и пока носилась там, гоняя кур, перевернула шкаф, где мама хранила банки с сиропом. В итоге, когда мы с дядей вернулись, там всё было в сиропе и перьях. Мир курятника был перевёрнут вверх тормашками, выжившие курицы сидели где-то на старых книжных полках отца и смотрели на нас с недоверием. Я не завидовал тому, кому придётся всё это убирать: он станет весь липкий и пушистый снизу. Да и курицы поди тоже липкие; ну конечно, вон с одной до сих пор течёт.

Я посмотрел на дядю, тот кивнул, и мы пошли в дом, чтобы сообщить обо всём маме.

3 Словно полемизируя со всеми другими критиками, М. Ильин пишет в своём блоге: "Возведение в степень чего? Возможно, это проявление эдипова комплекса каждого персонажа, борющегося с фаллоцентрическим кошмаром авторского диктата в эпоху, следующей за эпохой смерти автора, скрытая протоирония, сублимирующая экзистенциальный кризис протагониста, испытывающего ужас перед не-автором, замещённым мыслящим зомби. Но по Кроче, «творение должно соответствовать образу жизни автора», иначе ничего не выйдет, «в конечном счёте такое творчество антиавторствует», то есть «направлено против автора и, следовательно, против сознания и души индивида», а значит «автор является необходимейшим элементом со-творения, раз само творение есть авторский акт». К чему это я вообще? Даже не знаю. Запутался".

8 А представьте дерево с кишками и прочими внутренними органами и с мозгом вверху. Как бы оно жило? Чем питалось? Владислав Возможных посвятил этому целый роман, который в прошлом году вышел трёхтысячным тиражом в издательстве "Эксмо", 354 страницы, в твёрдом переплёте, и был хорошо принят читательской аудиторией. Владислав Александрович – личность, безусловно, загадочная. Его трудно даже в какой-то степени описать. Он всегда появлялся в нашей писательской мастерской в медицинской маске, белом халате и высоких резиновых сапогах, здоровался, мыл руки, садился за печатную машинку и приступал к работе. Во время создания романа Владислав Александрович часто пил кофе, так что можно сказать, что книга создавалась под сильным воздействием кофеина.

13 Я не уверен, что современные земляне знают, что такое линотип. Многие, наверное, их даже и не помнят, а многие о них и не знали. С одной стороны, линотип – это чудо типографской мысли на каком-то этапе развития цивилизации (Томас Эдисон аж называл его восьмым чудом света якобы), но с современной точки зрения сама концепция такого станка вызывает много философских вопросов, ведь формально линотип – это “строкоотливная машина”. Союз человека и этой машины выглядит так: с печатного листа линотипистка (в основном, они были женского пола) набирает текст на клавиатуре линотипа, а тот выплёвывает эти фразы на горячих металлических пластинах с кусками предложений – посредством огромного котла с расплавленным гартом (специальный сплав свинца, олова и сурьмы). О линотипах писал и Маяковский:

“Враг,

Колючей проволокой мотанный,

Думает:

– В рукопашную не дойти! –

Пустяк.

Разливая огонь словомётный,

Пойдет пулемётом хлестать линотип“.

Роман "Откровение от линотипистки" был принят хорошо, его, как говорится, помыли, накормили, да спать уложили, а утром снова помыли, накормили и читать продолжили. Девушка приезжает из маленького города в более крупный, заканчивает полиграфическое училище и устраивается работать в типографию (государственную, других тогда не было). Она не знает, что век линотипов уже на исходе и что они доживают буквально последние дни. Постепенно Виктория, осознавая, что получила полный контроль над словами и фразами, начинает ощущать себя владелицей всего печатного мира в эзотерическом смысле. Если с новорожденной горячей фразой что-то не так, она имеет право снова швырнуть её в котёл и там расплавить, чтобы из её останков выплавить новую, идеальную. Вот это могущество! Мечта лингвиста-алхимика! На девчоночьих перекурах девушка всегда стояла в стороне, опираясь одной ногой на стену, и задумчиво смотрела вниз. На работе на ней были чёрный халат и синий грязный платок. Она стала заботиться о своём линотипе, как о божестве, увлеклась станкостроением, филологией, стала ходить в фитнесс-клуб. Но однажды директор ей сказал: Вика, у меня плохие новости. Страна переходит на новые технологии, теперь вёрстка и печать будут компьютерными, твоя профессия быстро вымрет. У тебя два варианта. Первый: ты можешь устраиваться поступенчато в типографии маленьких городов, которые не будут успевать за развитием технологий и продолжат набирать тексты для печати старыми способами, клепая какие-то районные газетки и бланки. В нашем цеху, как ты знаешь, десять линотипов, в следующем городе их будет уже восемь, и так ты постепенно уедешь в совсем какую-то дыру, где в единственной типографии стоит одинокий старый линотип, да и тот сломанный. Что-то не так с "Потапычем", так мы его все называли: гарт застыл, оттуда торчат недопереваренные предложения, котёл не нагревается. Применяя полученные в столице знания, ты может быть и сумеешь запустить котёл и вернуть типографию к жизни, а может и нет. Более выигрышный вариант – второй.

https://ru.wikipedia.org/wiki/Линотип