Алексей Шведов
ОБЪЕДИНИТЕЛЬ
В прошлый четверг, когда я попытался захватить смежную со мной территорию, на которой располагалась какая-то малозначимая страна, меня подбили ракетой, и разорванный на части я пополз в ближайший магазин за клеем. Будучи снова разобранным на несколько действующих лиц, двое из которых погибли при взрыве, я с трудом мог координировать свои, а точнее наши действия, но всё же пытался. В мои почтовые ящики ежесекундно падали телеграммы от жителей той страны, которую я разбомбил: они проклинали меня, желали всего самого наихудшего и обещали мочиться на мою могилу при первой же возможности, что не прибавляло мне оптимизма. Я не мог поверить, что проиграл, что я побеждён, поэтому вначале хотел принять почти вероятную смерть с радостью, ибо для воина смерть превыше бесчестья, но инстинкты сказали "нет" и перехватили управление моей жизнью. И тогда я решил выжить, ведь я не мог допустить, чтобы моя могила использовалась для сброса вражеских нечистот. Дополнительно меня печалил тот факт, что перед боем я был вынужден оставить некоторые начатые мною дела (не доремонтировал полку на кухне, не покрасил подоконник, который второй год как облезал, и так далее), а теперь получалось так, что скорее всего я уже никогда не смогу к ним вернуться и закончить. Это угнетало.
Я слышал, что за спиной меня называли Эдуардом Объединителем, поскольку в какой-то момент мне удалось объединить в себе несколько лиц, в результате чего я стал экипажем. Какая-то часть меня стыдилась происходящих событий и моего участия в них, и я отрёкся от неё, и она засохла, отвалилась. Её имени я уже не помнил, но кажется по какой-то причине она была с нами, когда в нас попали, и почти весь экипаж, включая её, но исключая меня, погиб. Я не знал, что своими действиями нарушаю некое международное право, о существовании которого тоже раньше не подозревал. Если честно, первые полчаса я вообще думал, что всё это – игра, но, увы, я ошибался. Даже быстро растущее число беженцев на приборной панели справа не навело меня на мысль, что это происходит на самом деле и что я оказался в эпицентре какой-то реальной заварушки.
Как результат, несколько часов я существовал под непрерывным обстрелом баллистическими ракетами, в том числе и многоступенчатыми, каждая ступень которых поражала конкретные цели и выполняла лишь определённые задачи. Враг бил по мне ежеминутно, надеясь поразить если не мой мозг, то хотя бы зрение, если не слух, то хотя бы нюх, и особенно желательно было вывести из строя двигатель. И ему это удалось. Когда я падал, из моего сопла вырывался шлейф из дыма и огня, то есть я не только горел изнутри, но ещё и дымился. Моя спина содрогалась от взрывов и кашля, но броня, слава богу, была прочной, хотя мой корпус достаточно сильно помяло. Я понимал, что если не заземлюсь, через несколько минут по мне нанесут удар уже не ракетами, а чем-нибудь более серьёзным. Оставалось только катапультироваться. Попадающие в меня снаряды причиняли мне невыносимую боль, и катапультироваться было тоже невероятно больно: меня вырвало из себя словно больной зуб без наркоза и брезгливо бросило в недружелюбную пустоту. Моё тело отторгло модуль сознания, сплюнув его как нечто ненужное и лишнее, хотя в то же время какая-то связь между нами оставалась, словно телеграфный провод или змея с двумя головами, которая с каждой секундой удлинялась и, соответственно, расстояние между её головами стремительно увеличивалось. Я попытался ползти, но асфальт был слишком твёрдым, слишком, я не знаю, резким, словно при растягивании я потерял возможность адекватно реагировать на шершавые поверхности, и в любой момент мог порваться или лопнуть. Казалось, что я один в этом вакууме боли и ужаса и что непрерывно кричу, а весь мир куда-то исчез. Невероятным усилием я заставил себя не терять сознания, а контролировать падение. И следовало заранее определиться с тактикой. Далеко внизу можно было разглядеть кроны деревьев и крыши домов, – ветер определённо сносил мою капсулу в сторону какого-то города, быстро летевшего мне навстречу. Да, это явно был один из городов врага, и я падал прямо в его пасть.
Обесчещенный, закопчённый, я рухнул возле какого-то магазина – хотелось бы верить, что хозяйственного. Моя задача номер один: заклеить раны, – это я помнил. Мой двигатель заглох, из меня с тихим шипением вытекало масло, меня размазало по асфальту как кусок пластилина. Закашлявшись, я сплюнул дымом. Рядом уже толпились аборигены, покинувшие бомбоубежища, чтобы посмотреть на подбитого оккупанта. Судя по выражениям их лиц, они не могли поверить, что такое жалкое существо, как я, осмелилось атаковать их и, как ни странно, несколько часов успешно атаковало. Больше всего меня поразили выражения их лиц. Не гнев, не возмущение – только брезгливость. Причем меня самого едва не тошнило от отвращения к происходящему и к самому себе, хотя, казалось, ту часть себя я давно отключил. Я понял, что этот мир изначально был насквозь прогнившим и что бомбил я его не зря, не зря. И мне было очень больно читать в газетах о том, что я “предательски вторгся”, что я “нарушил мирные соглашения”. На самом деле всё было совершенно не так. Я заплакал.
– Как это отвратительно, – сказал кто-то.
– Это же тот из пятого подъезда, который с войны вернулся?
– Ага…
Я видел, как меня фотографируют, но не противился этому: в таком, значит, виде, мне и суждено войти в учебники истории: обмочившийся, растерянный, израненный, дымящийся. Наоборот, я даже старался позировать: поворачивался к ним то одним боком, то другим, пытался задирать лицо навстречу солнечным лучам и улыбаться им, как в детстве.
– Разойдитесь, разойдитесь.
Я поднял голову и увидел Маму. Она шла ко мне сквозь толпу – в простой синей блузке и серой юбке, с распущенными седыми волосами, – как покрытый инеем ледокол сквозь стаю рыб. Странно, я думал, что она умерла. Детство у меня было далеко не безоблачным – скорее наоборот, хмурым, мрачным, и из каждого облака или, точнее, тучи постоянно сочился дождь. С десяти лет я носил в кармане нож и готов был на всё ради корки хлеба или кусочка масла. Вырос я по сути среди книг – моя мама работала в детской библиотеке, и после школы я часто туда приходил. Помню, как я прятался среди стеллажей и, угрожая перочинным ножом, требовал у маленьких читателей отдать мне все карманные деньги (отмечу на всякий случай, что я не был абсолютным подонком и бедных не грабил). Мама, думаю, обо всём догадывалась, но претензий никогда не озвучивала, поскольку я действовал во благо семьи. "Мой маленький Робин Гуд", сказала однажды она мне и поцеловала в лоб. Тех детей, у которых не было наличных денег, я заставлял приносить мне конфеты и жадно ел их прямо там, в тени стеллажей. Увы, эта тактика запугивания работала недолго – дети просто перестали посещать библиотеку или приходили туда вместе со старшими родственниками, и тогда я прятал нож и снова отступал во тьму, сливаясь с нею. Сейчас мне было неловко вспоминать об этом: возможно, своими поступками я отбил у кого-то любовь к чтению, а кого-то сделал слабее, чем он мог бы быть. Если бы мне удалось вернуться в детство, конечно же я поступал бы по-другому. Теперь я осознавал все свои ошибки и недочёты.
Отца я никогда не видел, но слышал, что он злоупотреблял алкоголем и неоднократно попадал в полицию в связи с побочными эффектами этого. Я не интересовался подробностями. Моя мать тоже не была особо добродетельна, конечно, но меня любила и почти никогда не наказывала, а если и делала это, то, как я сейчас считаю, вполне заслуженно: например, когда я разбил окно в учительской или сломал детскую коляску соседей из ревности к их полной семье. Как бы там ни было, но я по-настоящему любил маму, а она меня. А потом она умерла, и жизнь изменилась. Я попал в детский дом, о чём не жалею ни капли, поскольку там у меня впервые появились друзья. Ближе к совершеннолетию я прямо оттуда чуть не отправился в колонию: один из детдомовцев, которого мы все ненавидели и травили, швырнул нашего общего котёнка в кастрюлю с кипящим маслом на кухне, и я окунул его самого лицом туда же (котёнок, слава богу, умер почти сразу). К счастью, у меня была очень хорошая репутация среди воспитательского состава и не только, а сама история получила большой резонанс, поэтому мне удалось избежать колонии. Того урода я больше никогда не видел, но мне показывали его фотографии (теперь он был уродом не только моральным, но ещё и физическим). А сейчас я и сам выглядел так же.
– Он такой страшный… Он же в танке горел?
– Что-то вроде этого.
– Ужасно…
– И зачем таких из больницы выпускают?..
– По-хорошему, сдать бы его в больницу на пожизненное…
– Но он же иногда вроде нормальный?
– Ну как "нормальный". Ну подрабатывает иногда, а потом – снова вот как сейчас. Напьётся – и валяется везде.
– Усыплять таких надо.
Я ничего не понимал и плакал. Почему ко мне такое отношение в тылу? Я ни на кого не нападал. Вернее, я сделал это, не спорю, но сам бы я ни за что ни на кого не напал, просто меня попросили, и я не смог отказать, ибо мне всегда было сложно говорить людям “нет”, я всегда старался всем помогать. Жетон, висящий на моей шее (я никогда его не снимал), казалось, раскалился, поэтому я решительно сорвал его и отбросил прочь – перед этим, конечно, поцеловав и в последний раз коснувшись взглядом выгравированной там надписи: “Эдуард Новиков, 11.04.1987” – и рядом телефонный номер зачем-то, словно на тот случай, если я снова потеряюсь. Я обеспокоено посмотрел по сторонам, но открывшаяся мне панорама оказалась слишком широкой, моё восприятие не могло её всю охватить, как я ни старался. Обхватив себя за плечи, я присел на корточки и попытался сообразить, что же делать. Рядом стоял молчаливый санитар, хотя я точно знал, что ещё секунду назад его там не было. Он помог мне подняться и проводил к выходу. У входа стоял тот самый пресс, который пытался меня раздавить. Он был свежевыкрашен, свежевыстиран и весь сиял чистотой, словно только что вернулся из бани. В толпе я видел какого-то человека в футболке с моим лицом – возможно, он хотел мне помочь, но не решался. Я насторожился: кажется, это лицо я уже где-то видел, видел на ком-то, с кем одно время общался, а потом по какой-то причине перестал.
Я не мог ничего понять. Иногда мне казалось, что я сижу возле какого-то магазина и что война, моя война, давно закончилась. Увидев у какой-то пенсионерки кулёк с гранатами, я сконцентрировался и прыгнул, но промахнулся и упал где-то сбоку от неё, уронив себя на асфальт до такой степени, что мои кости, казалось, загремели, как будто лежали в чём-то полом. Хохот оглушил меня. Мне и самому стало стыдно, когда я понял, что сжимаю в руке картошку. Даже врачи, приехавшие на вызов, – и те смеялись. Полицейский так вообще откровенно хохотал и тыкал в меня пальцем. Два солдата – видимо, пришедшие в отпуск (война уже почти догорала, как я слышал, но ещё не совсем погасла и в отдалённых провинциях до сих пор тлела) – неспешно мочились у берёзы, стоя один слева, а другой справа от неё, словно совершали какой-то оккультно-военный ритуал под жарким летним солнцем. У меня было такое ощущение (тут я принюхался и насторожился, что зафиксировало мои ноздри в принюхивающемся состоянии, словно я одновременно втягивал в нос воздух и морщился – И ЭТО НАВСЕГДА; только не надо использовать это фото для документов, хорошо?), в общем у меня было такое ощущение, что мною просто затянулись и выбросили, но не потушили – возможно поэтому из меня и валил дым, точнее дыма уже почти не было, а вот масло из меня до сих пор вытекало. А возможно это был бензин! А рядом ведь что-то горело! И мы все это понимали. Сейчас, сейчас что-то произойдёт! Моя жизнь вдруг представилась мне в виде этакого фитиля или запала, дальний конец которого кто-то поджёг, а на другом конце был наш танк. На меня быстро надвигался новый слайд, смещаясь сверху, как гильотина.
Возможно, это всё произошло потому, что в детдоме, где меня все травили, я от обиды бросил их общего котёнка в кастрюлю с кипящим маслом на кухне – почему они его так любили, а меня презирали?? Мне было очень обидно, мне было больно, поэтому я хотел уничтожить прямо на их глазах что-нибудь очень доброе, растоптать какой-нибудь незамутнённый символ всего самого хорошего, чтобы показать им, как мне плохо. Но увы, мою истинную мотивацию не понял никто. Скорее, наоборот, они истолковали её неправильно, превратно. Наказан за эту выходку я был достаточно сурово. До совершеннолетия меня так и травили, а потом мне повезло – я ушёл служить в армию. Там я раскрыл себя с новой стороны и, на удивление, у меня не возникло никаких проблем с сослуживцами. Фотографии оказались потом во многих газетах и в интернете. Я читал ругательные комментарии про себя и мне становилось больно. "Тварь, гад, падаль, фашист, гнида, сволочь, извращенец" – как только меня ни называли за то, что я сделал. Медсестра постоянно дразнила меня этими фотографиями, которые демонстрировала с экрана своего телефона, – включая тот знаменитый снимок, где я целую Лену. Я до сих пор не мог вспомнить, почему она вообще была в нашем танке и была ли она там вообще – моя память странным образом мерцала и не давала приблизиться к определённым фрагментам последних дней моей прежней жизни. Я помнил, что меня подняли из резервной копии, но при восстановлении часть данных где-то потерялась, произошёл какой-то сбой при моей перезагрузке, и теперь я не помнил, чем всё закончилось. Но я точно помнил, что с Жар-Леной у меня отношения не сложились, да и до неё, если честно, я не так уж и часто бывал близок с женщинами. Исполнять приказы мне почему-то нравилось больше, чем предаваться интимной близости (наверное, я просто боялся раскрываться, и в детдоме мне это умение весьма пригодилось). В армии мне неожиданно понравилось, причём настолько, что я решил посвятить себя ей целиком, но только выступать не на первых ролях, а находиться где-нибудь на заднем плане; я не хотел никем руководить и чтобы мне кто-то подчинялся, а скорее сам хотел исполнять чьи-либо приказы, при высокой дозе покровительства того, кто отдавал бы мне их. Я помню, как смеялся, когда впервые назвал её Жар-Леной, как поцеловал в обугленную щёку, как погладил пучки полусгоревших волос, как приобнял труп за плечи, из которых торчали кости, и ещё раз расхохотался, сделал селфи со вспышкой и вроде бы куда-то его отправил (телефон на удивление до сих пор работал, но заряжать его мне было не от чего, мир останавливался). За стенкой играла какая-то торжественная песня, но играла почему-то наоборот – она была словно вывернутой, как будто с усилием двигалась через какие-то искривлённые пространства из конца в начало, а вокалист пел так, словно делает это всегда на вдохе. Я когда-то пробовал говорить в таком режиме (не знаю даже, что на меня нашло; в детстве я был довольно странным, как мне сейчас видится), но надо мной лишь посмеялись – да, теперь я вспомнил: я хотел произвести на них хорошее, веселящее впечатление, а вместо этого повёл себя как выслуживающийся клоун, полностью лишённый чувства юмора; я пытался их веселить, а вместо этого лишь раздражал. В общем, сам напрашивался на соответствующее к себе отношение. Когда я впервые наткнулся на ту фотографию в интернете (это когда я снова мог пользоваться телефоном), я аж вскрикнул, а потом сунул в рот пальцы и с силой прикусил их и вскрикнул снова, но уже не ярко, а глухо, словно через кляп, а по моим губам и кисти текла кровь, словно я пожирал сам себя. До этого момента я помнил про тот снимок очень смутно – когда меня выписывали, я надеялся, что все эти стоп-кадры мне просто привиделись в бреду, но получается, кто-то из военных забрал мой телефон и его содержимое тщательно изучали, а потом обнародовали найденную там информацию, – или же я сам отправил куда-то ту фотографию прямо из танка, на последнем издыхании телефонной батареи. Наше победоносие теперь осуждалось, повестка дня изменилась, у власти были другие люди, не те, которые начали ту военную операцию. Нас осуждали, высмеивали. Какой же ты, говорили, "объединитель", если даже сам себя объединить не смог. Снова увидев ту фотографию, я словно прыгнул с вышки в кошмарный сон и провалился в него, как в желе, а на дне этой банки и было моё фото: моё и Лены. Это день изменил всю мою жизнь, причём таких дней, изменяющих жизнь, было в моей жизни немало. Меня не раз уже словно переводили на полном ходу с одной жизнедорожной ветки на другую, причём внезапно, без предупреждения, и увидев наяву то, что полгода считал кошмаром, я мгновенно перестроил свои представления о мире. Было непонятно, то ли эта станция промелькнёт быстро, то ли я в ней завязну, если нас остановят для проверки документов. Может быть, мне удастся сбежать, и я спрыгну с поезда и побегу… куда бы мне побежать… ну, допустим, к тому серо-голубому зданию в военной форме. Спрыгнув со ступенек, я спрыгнул с перрона и побежал к серо-голубому зданию, возле которого стояли несколько солдат – видимо, они возвращались с угомонившегося фронта, который наконец удалось укротить и заставить вести себя приличнее. Один из них, как выяснилось, работал когда-то укротителем в цирке: укрощал кротов и заставлял их танцевать, – я никогда не думал, что мне выпадет честь познакомиться с человеком такой удивительной профессии. Второго задержали какие-то неотложные дела, и он не смог подойти проститься со мной, когда меня провожали на фронт. Лиза тоже не пришла, а я, если честно, надеялся, что она придёт. В итоге, из нашего посёлка мы уезжали вдвоём: я и какой-то парень, недавно вернувшийся из армии, а теперь снова желающий туда пойти, чтобы вернуть свой долг родине со всеми процентами. Я никогда его прежде не видел, но догадывался, что он откуда-то из-за линии.
– Фу, ну и вонь.
– Зажарились, как в каком-то яйце, – полувосхищённо сказал кто-то, облизываясь. – Слушай, а вот этот, похоже, живой, он живой!
Захрипев, я попытался выбраться из скорлупы, но сработал капкан и впился с двух сторон в мою шею. В лицо мне ударило что-то яркое, и, нокаутированный светом, я снова рухнул на дно, на ту самую фотографию. Какой же ты, говорили со всех сторон, "объединитель", если тебя разорвало? Ищи давай срочно клей и ползи дальше.
февраль-март 2022