Алексей Шведов
С КОРАБЛЯ НА БАЛ – И В КОМУ, В КОМУ
Глава первая. Ну или ей так кажется
– По-моему, мы заблудились, – робко сказала внучка.
Но было уже поздно: я раскручивался как юла и готовился взлететь. Взлетая, я в последний раз решил посмотреть на себя со стороны, вернее на то, что от меня осталось, – внизу была лишь выжженная пустыня. Ещё и дым, целые облака дыма. Сегодня небо было каким-то более облачным, чем обычно, и я тоже становился всё более облачным. Облачённый в платиновые доспехи, я стоял перед зеркалом, с вызовом глядя себе в глаза. В руке у меня была свечка, под ногами что-то хрустело, словно я был бульдозером, едущим по черепам. Агний выхватил молоток, замахнулся и двумя мощными ударами. И Агний вдруг сломался, выронил молоток и упал на колени. На его губах выступила пена. Я тоже упал на колени, но тут же снова поднялся, однако у меня вдруг закружилась голова, и я снова присел.
Так я вставал и садился раз десять, наверное: вставал и садился, вставал и садился. В конце концов я так натренировался в этом, что смог встать без головокружения. Отбросив в сторону шлем, я снова принялся изучать себя в зеркале: сомнений не было – это был я, но… такое впечатление, что я вдруг стал немного другим. Уже не было стопроцентного узнавания. Я несколько раз провёл пальцем по своему отражению, но неожиданно выяснилось, что оно совершенно плоское, что у него отсутствует какой-либо объём и что его видимая трёхмерность – это всего лишь оптический обман, фикция. Это было неприятное открытие.
Я потёр ладонью лоб отражения – тот был гладкий, как паркет. У меня мелькнула мысль, что надо бы разбудить Агния, но я не стал этого делать – всё-таки сегодня была моя очередь дежурить, а ему, видимо, действительно требовался отдых. Снова надев шлем и включив бортовые огни, я отошёл в сторону. Агний что-то пробормотал во сне. Это был очень жёсткий человек, на допросах раскалывающий преступников как щепки. Мастер допросов и гений сыска, он вызывал у меня глубокое уважение. Пожалуй, из всех моих товарищей он был единственным, кто мог поспорить со мной по части интеллекта. Но сейчас мне было не до него – меня ждали дела поважнее. Мы прибыли сюда, чтобы решить проблему, оказать помощь, разобраться в вопросе, но пока что ни одна из поставленных перед нами задач не была решена. Нам было сейчас не до этого – нас ждали дела поважнее. Я давно уже не практиковался, и с одной стороны об этом жалел, а с другой – именно сейчас меня ожидала хорошая практика.
Я был направлен сюда, чтобы вывести на чистую воду и там застрять. В итоге так и получилось: я стоял по пояс в чистой воде, по щиколотки застряв в каком-то цементе. То есть я находился сразу в трёх слоях, завяз в трёх агрегатных состояниях: твёрдом, жидком и газообразном. Хорошо, конечно, что они располагались именно в таком порядке, а не наоборот…
– Нет, нет и нет! – твёрдым голосом сказал во сне Агний. – Нет, нет и нет!
Я нахмурился.
Глава вторая. Стоило ли начинать?
В какой-то момент мне пришлось нахмуриться – и надолго. Я понял, что читать всё это дальше не имеет никакого смысла. Увы, и эта книга была заражена. Передо мной был не художественный текст, а какой-то комок из недопереваренных ощущений и незаконченных алгоритмов. Весь стиль, вся структура книги поползла. Персонаж начинал делать одно, а заканчивал совершенно другим. Пол и характер героев менялись от строчки к строчке. Диалоговые окна вообще открывались через раз, а порой и прилипали к пальцам. Это была своего рода онкология прозы. Около половины тиража очередной книги было уничтожено благодаря новой инфекции. Сюжет словно разъедало, искусственный паразит уходил всё глубже в текст, пуская корни и расплёвывая метастазы. Мне казалось, я даже вижу его бешено подёргивающийся хвостик на первой странице книги.
Мы попытались удалить опухоль и изучить. Операция прошла успешно, но лабораторию в конце концов пришлось опечатать, опломбировать вместе со всеми сотрудниками. Некоторые из них со временем начали размножаться, делиться, и скоро от них там всё кишело. “Лабораторные черви” – так называли их в прессе. “Научноголовые гады” – так говорили про них в народе. Некоторые поклонялись им – государству в государстве; некоторые – жалели. Существовали и разные экстремистские группировки, мечтавшие стереть Лабораторию с лица Земли, взорвать её прямо в капсуле, пока там всё не треснуло от перенаселения и ЭТИ не ПОПОЛЗЛИ. Все эти поползновения в мою сторону казались мне несколько надуманными. Реальный противник был ещё слишком слаб, чтобы организовать какое-то серьёзное сопротивление мне, и его попытки сделать это напоминали пока что вялую возню песчаной мухи в лужице посреди чашки Петри.
Внезапно раздался взрыв смеха. В ряде учебников это явление называется “внезапный взрыв смеха”. Изза пробился из-за, но он не гордился. Он оформился. Я самонаблюдался здесь уже давно, но никогда ещё не наблюдал ничего более непонятного, чем я сам. Ясам распахнулся во все стороны, самонаблюдатель зациклился. Я словно забился инеем, хотя никогда в жизни не видел инея, а только читал про него. Я не мог вспомнить, когда всё стало более обтекаемым. Оптикаин выхватил меч и с яростным криком вспорол врага сверху донизу. Враг пронзительно завизжал, а потом запищал, словно это пищал будильник для всего мира, а его обитатели никак не могли понять, что же это пищит через равные промежутки времени. Я застрял в одном из таких промежутков, со временем раздувшись и заполнив его полностью. Теперь мне было уже не смешно, хотя я и раньше не слишком часто смеялся – по крайней мере я не мог вот так вот с ходу припомнить какую-либо ситуацию, в которой меня могли бы описать как смеющегося, в которой я бы действительно хохотал. Я выпрямился и расправился. Меня внезапно стало слишком много, и слишком многое мне стало тут же понятно. Так вот в чём всё дело!
Я выгнулся и приготовился выжидать, я был почти наготове, я подлаживался под режим ожидания. Меня словно вкручивало, но не до конца, то есть на текущий момент времени я ощущал себя каким-то немного недокрученным, неполноценным на фоне всех вкрученных. Я торчал над всеми как перископ над водой. Что-то со мной было не так. Я смутно помнил, что когда-то принимал участие в одном из самых страшных медицинских экспериментов на Земле, но в чём заключался этот эксперимент, до сих пор не мог вспомнить. К счастью, мне удалось сбежать из лаборатории живым, но мой рассудок был серьёзно повреждён, и теперь я занимался его реабилитацией, используя для этого все доступные средства и методы. Я был доставлен в эту больницу в состоянии острого воспринимания – слишком уж остро я всё воспринимал в последнее время, со всеми ругался, поэтому меня и отправили сюда немного подлечиться. Я также понимал, что мне нужно выспаться, потому что через три-четыре часа меня снова будут взвинчивать.
Внезапно мне показалось, что внизу что-то происходит. Я наклонился и вскрикнул: в земле подо мною открылся маленький люк и из него вынырнул миниатюрный водолаз. Оглядевшись, он вылез полностью и побежал куда-то по траве к лесу. Из люка показался ещё один. Я ненавидел водолазов. Ненависть эта была связана с вечным противостоянием “акванавты против космонавтов”, а я относился к последним. Точнее когда-то относился. Сейчас я застрял на Земле между небом и водой, и волей-неволей занимал нейтральную позицию, из-за чего меня полностью игнорировали обе враждующие стороны. Что для космонавтов, что для водолазов я теперь просто не существовал. В определённом смысле это было даже удобно: я бродил по каким-то материкам, городам, магистралям нейтральной зоны, изредка сотрудничая с местными жителями, часть которых меня ненавидела, а часть – поклонялась. И больше не было никаких вражеских атак, диверсий, похищений женщин. О последнем я немного грустил, но не слишком. Хотя воспоминания о моих днях с русалками, причудливыми порождениями акванавтов и землян, которых мы иногда шутки ради похищали, приятно грели душу земнозимними вечерами. Равно как и мои фантазии о том, как космические города рухнут на землю, как соединятся воздух и твердь, как выйдут – от страшного удара всего обо всё – из берегов могучие океаны и перемешаются все три слоя: земля, воздух, вода, и грянет мощный взрыв, который уничтожит не только Землю, но и ближайшие к ней планеты. В общем,
Глава третья. То прилипнет, то отлипнет
Усилием воли я оторвался от воспоминаний, точнее оторвался от одного воспоминания и тут же прилип к другому. В те дни у меня был молочный паспорт на имя Заела Завязова, и я жил на Светлой Памяти в одной капсуле с женщиной, моей ровесницей, которая тоже приехала сюда на заработки. Как соседка, она меня вполне устраивала: не лезла с глупыми разговорами, вела себя в целом прилично, и постепенно мы привыкли друг к другу и стали временными половыми партнёрами. Я уже подумывал, что смогу завязать со своей одиссеей и остепениться, но внезапно меня отправили в командировку на Землю, причём на закрытый объект. Когда я вернулся спустя три года, того капсульного отеля на Светлой Памяти уже не было. Вместо него теперь стояло здание службы безопасности – серая громадина из пластика и стали, напоминавшая средневековую крепость. Было бессмысленно спрашивать у них, где искать Хлореллу. Собственно, я даже не знал, нужно ли мне её вообще искать. У неё была уже своя жизнь – зачем ей я? Прошёл ещё год, я получил наконец постоянный паспорт (с того времени и до сих пор я зарегистрирован в Солнечной системе под именем Хопи Осборна), у меня была новая женщина, я уже и думать забыл про Хлореллу, но судьбе было угодно так, чтобы мы случайно встретились в переполненном метро, когда она вышла из соседнего вагона.
Хлорелла почти не изменилась. Она тоже была в деловой одежде и очках, только тёмные волосы тронула лёгкая седина. Свои же я красил в ярко-синий цвет.
– Хлори, ты? – спросил я удивлённо.
Она рассеяно улыбнулась и ответила:
– Я. А ты опять селенитом заделался, что ли?
– Я – земная птица, Хлори, просто мне снова удалось вырваться из клетки, – грустно пошутил я. – Ну как ты? Я искал тебя, когда меня вернули, но...
– Да, понимаю, – кивнула она. – Знаешь, я и не думала, что когда-нибудь снова тебя увижу. Ну и чем ты теперь занимаешься?
– Я теперь по торговой части. Продаю горнорудную технику. Может перекусим где-нибудь?
Хлорелла задумалась и помотала головой.
– Нет, Заел, – она назвала меня моим молочным именем, потому что не знала, что я уже Хопи Осборн. – По правде говоря, я тороплюсь. Но я рада была тебя увидеть, честно. Ну пока, – она легонько ткнула меня кулаком в бицепс и тут же исчезла в толпе, растворившись в ней как сахар в кипятке.
Я остался стоять на перроне. Было непонятно, стоит ли считать себя униженным или не стоит. Не грубовато ли она повела себя со мной? На самом деле торопилась или просто соврала, чтобы быстрее уйти? А с другой стороны, что я мог ей сказать? Что в силу обстоятельств я давно уже чувствовал себя не в своей тарелке, что я оказался распахнут по обе стороны восприятия как раздираемая противоречиями звезда, самораспятая где-то на отшибе вселенной в знак протеста между внешним и внутренним? Вряд ли она восприняла бы такие откровения всерьёз. Даже мой психоаналитик, казалось, вот-вот готовится перенаправить меня к психиатру. Мне вдруг вспомнилось, как Хлорелла любила трепать меня по щеке и говорить при этом шутливо: “Что, Заел, рожу отъел?”. Забавное было время.
Я сделал лёгкий поклон. Кто-то из присутствующих бросил мне петлю, и на всякий случай я надел её себе на шею, хотя, честно говоря, не был уверен, что эта петля меня выдержит (всё-таки девяносто четыре килограмма). Я никогда раньше не вешался, но примерное представление об этом процессе имел. Из книг, из масс-культуры, из анекдотов каких-то. Я не задумываясь пошёл бы на виселицу, если бы представилась такая возможность, поскольку вешаться самому наверняка сложнее, чем сделать это через посреднические услуги какого-нибудь профессионала. Впрочем, мёртвый я, видимо, особой практической ценности не представлял, поэтому я попытался избавиться от петли, но было уже поздно – с каждой секундой она самозатягивалась всё сильнее. “Я в петле, – с ужасом думал я, – я в петле!”.
Глава четвёртая. В гостях у графа Вокруг де Около
Я не был в гостях у Де Около уже довольно давно – наверное, с тех пор, как моя дочь пошла в первый класс. Сейчас Донова уже заканчивала школу, и скоро у неё должен был быть выпускной. Её наконец выпустили бы в мир, если бы она захотела. Я надеялся, что Донова захочет. Многие выпускники мегашкол не желали покидать насиженное место, к которому привыкли за годы учёбы, и так и оставались работать в школах и жить при них в общежитиях. Я сам смог вырваться из школы только к тридцати, когда уже пятнадцатый раз учился в десятом классе. Мне приходилось очень тяжело – учителя говорили, что меня ждёт, скорее всего, тюрьма. Действительно, с двадцати пяти до двадцати восьми я вёл себя как полный кретин, особенно когда старался привлечь внимание девчонок и женщин: пытался подражать пению Геллахера Улавсена на переменах, курить на уроке, был совершенно неуправляем и постоянно лез на рожон. Учитель физики однажды сказал при всём классе, что он видел очень много твердолобых людей, но самый твёрдый лоб из всех людей, с которыми он сталкивался, был якобы у меня. С одной стороны меня это покоробило, с другой – ещё больше вознесло в своих глазах. Я давно подозревал, что я самый-самый во многом, но относительно твёрдости своего лба раньше не имел никаких достоверных сведений.
Потом, конечно, я повзрослел, поумнел и решил-таки выпуститься. Но в последнее время я очень часто испытывал упадок сил, будто во мне заканчивалось питание. Я постоянно ощущал настойчивую потребность подзарядиться, даже если был заряжен процентов на сорок. Вечерами я отирался у зарядных. Мне казалось, что я в любой момент могу потерять сознание от полной разрядки. И я решил сходить к Вокруг де Около, который был специалистом по таким вещам. Возле входа на причал я увидел священника, и меня осенило. Передо был капитаном религиозного корабля, Передо были мои предки, и уже давно всё в мире было под Передо – или, как выражались у нас в Атлантиде, “Передо в Единстве”. Кроме того, Передо были мои родители, моя первая любовь и моя первая жена, и так далее. Если я не из-за всего этого был склонен нести добро, то не могу даже представить, по каким причинам я его нёс и активно насаждал. Миссионерская деятельность была для меня всем. Поэтому я решил подняться к Передо на корабль, чтобы убедиться, что это действительно он, Передо.
Только добравшись до леса, я понял, что опоздал. Ночь была тёмной и беззвёздной. На берегу, возле деревьев, я увидел спящего тюленя и, подкравшись к нему сзади, несильно ткнул ногой. Тюлень проснулся и уставился на меня в растерянности. Наконец он сообразил, что перед ним Наф-Наф, сын де Лома, и попытался удрать, но я поставил на него ногу в высоком сапоге и рявкнул:
– Лежать! Ласты за голову! Ни с места, или я вышибу тебе мозги! Как твоё имя? Как твоё полное имя, спрашиваю? А?!
Тюлень так и сидел с отвисшей челюстью, не в силах выговорить ни слова. Передо был небольшим, малорослым тюленем. Его круглые, навыкате глаза вдруг выкатились ещё больше, и он зашёлся в сухом полукашле-полулае.
– Какая честь, – сказал он наконец. – Ну что ж, представлюсь: капрал Передо Норот-Ломбах Керсо.
Мне не нравилась плохо скрываемая усмешка на левой стороне его пасти, но выяснять отношения не было времени.
– Слушай, ты, Ломбах-Керсо. Сейчас я задам тебе один вопрос, и, если ты на него не ответишь, я тебе голову снесу, понял? Ты меня понял?
– Ну понял, – пробормотал тюлень с, как мне показалось, некоторым недовольством в голосе. – Ну спрашивайте.
Я набрал полную грудь воздуха, сосредоточился, выдохнул воздух и выпалил:
– Кто такой Четвёртый Всадник Апокалипсиса?
– А я откуда знаю? – казалось бы искренне удивился тюлень.
Получается, и он не знал? Однако я не собирался так просто отпускать эту скользкую тварь, но и убивать её на самом деле не планировал, конечно же. Так, запугать. После недолгого размышления я решился на тактический ход. Я сказал:
– Ответь мне ещё на один вопрос. Что такое “дырчато”? – При ударении на “о” я с силой сжал ухо тюленя и крутанул его.
– Да я откуда знаю?! – снова вскричал Керсо. – Это на каком языке вообще? Что за вопросы такие дурацкие?
Отмахнувшись, я отпустил его ухо, достал из рюкзака бинокль, поднёс к глазам и стал внимательно оглядывать побережье. Всё было спокойно. Тогда я спрятал бинокль, ухватил Керсо за загривок, поднял его в воздух, развернул мордой к океану и принялся водить им из стороны в сторону, словно оглядывая им всё вокруг, как живым перископом. Радар работал исправно – я видел всю бухту и длинную прибрежную косу так близко, как будто не находился в нескольких километрах от них. И на этот раз всё было далеко не безоблачно: теперь мне стали заметны чёрные точки на поверхности воды, и они быстро приближались.
Я резко отшвырнул капрала прочь (стукнувшись боком о дерево, тот глухо охнул): к берегу плыла группа тюленей. Их было штук двадцать, и шли они равнобедренным треугольником, остриём на меня. Видимо, спешили на помощь своему командиру. Я поднял руку с мегафоном и хотел что-то заорать в него, но кнопка, как оказалось, не работала. Поорав минут пять впустую, я нервно швырнул неработающий мегафон в сторону капрала, который до сих пор обеспокоено тёр ластой бок, и быстро побежал в чащу.
Глава пятая. Закрепители сути
Возможно, у меня и не хватало языковых средств для правильного описания того, что я видел, но мне кажется, что всё, что я наблюдал, было просто каким-то бесконечным стягиванием сути со всего – со всех явлений и понятий. Чтобы суть не сползала, её нужно было закрепить, но чтобы её закрепить, нужно было её сперва как-то приостановить, а потом – пока она в таком состоянии –зафиксировать, причём максимально быстро, пока она снова не поползла. Аттракцион был просто волшебным. Все бесконечно и безмятежно порхали, закрепляясь и открепляясь. Мы с друзьями обычно держались в стороне от всего этого, – ну так, стояли как бы в фоне, прислонившись к колоннам. Короче говоря, мы были частью всего этого, но мы никогда ни на что не влияли: ни я, ни Киозикян, ни Толстый Принц. Мы лишь формально присутствовали в зале, тщательно следя за тем, чтобы не выйти за рамки формального присутствия. При этом мы не могли толком вспомнить, при каких обстоятельствах нас всех так разбросало, и теперь было совершенно неясно, что нам делать с ошмётками всего этого, – после того, когда эхо взрыва уляжется и нам вновь придётся возвращаться к обычной жизни. Закрепители сути к этому времени уже переставали быть дефицитом (теперь их просто выписывали по рецептам), и благодаря этому всё наконец застывало – то здесь, то там, понемногу в мире, словно заплатки возникали некие оазисы постоянства. Мне выписали их пару месяцев назад, и сейчас я определённо чувствовал себя значительно лучше, чем до выписки. Иногда меня, конечно, рябило, но уже не так сильно, как раньше. Именно так я бы и описал то состояние мира, который достался нам в наследство от предшествующей расы: незакреплённый, разболтанный, несфокусированный, местами запущенный, но в то же время он теперь был наш и его следовало как-то обустраивать, несмотря на наше внутреннее нежелание мириться с такими базовыми параметрами. Мы словно вселились в общежитие, ещё не очищенное от следов предыдущих жильцов. Остатками их жизнедеятельности была захламлена практически вся комната. Я смутно помнил, что раньше в обществе были другие порядки. Весь этот новый мир казался мне до возмутительного неподходящим для нормальной жизни.
Но понемногу я приспосабливался. Как мог, сбрил всё лишнее, что нарастало на моём лице, и теперь выглядел моложе. Мой дом, мои стены, даже моё кресло – всё понемногу оживало. Зашевелился и старый манекен в углу, который символизировал моё духовное одиночество. Когда он попытался уйти, я вначале расстроился, но потом подумал, что он прав, и после непродолжительной борьбы отпустил его на все четыре стороны. Поблагодарив меня, манекен ушёл, и больше я никогда его не видел.
Я начал делать вылазки в город. Как-то вечером я заметил, что уличные торговцы уже не так агрессивны по отношению ко мне, как раньше. Некоторые из них стали осторожно здороваться со мной, другие открыто поздравляли с возрождением. Похоже, жизнь понемногу входила в нормальное русло. Я успокоился и стал ждать приезда бабушки. Однако прошла неделя, другая, а она всё не приезжала. Я начал волноваться, что вызвало лёгкое землетрясение, а может это было просто совпадением, не знаю. По городу поползли слухи обо мне. Одни говорили, что я проспал несколько тысяч лет. Кто-то утверждал, что я был мёртв, но потом по каким-то причинам ожил. Я стал получать поздравительные открытки. Их отправители – особенно молодёжь – восхищались тем, что я остался жив после таких жутких испытаний. Мне стали звонить журналисты и задавать провокационные вопросы. От столь повышенного внимания я вскоре очень устал. Было ясно: самое лучшее, что я могу сделать, это убраться подальше от этих мест, причём как можно скорее.
Так я и решил поступить.
Глава шестая. Апокалипсис. Озверевшее цунами. Ишпуньские болота. Эпидемия. Путешествие в Голконду. Камень скорби. Я становлюсь императором. Хмурые лица друзей. Нежданные гости из Вьетнама. Мы ходим по лезвию ножа. Золотой барс. Паника на корабле. Снова петля на шее. Прыжки с парашютом. Отпуск. Путешествие на север. Тенденция к дальнейшему ускорению. Философский камень. Сипоидная межонтома. Горячая спевка в сердце пустыни. Конец моей империи. Мы идём по следу ветра. Проход на Запад. Я слышу, как вдали гудит буря. Зайцы идут по моим следам. Синяя птица. Чой-то сыпется на голову. Берёзы гнутся к земле. Птицы перелетают с ветки на ветку. Снежная Баба с короной на голове. Лопата – дочь тайги. Любовные треугольники. Усы из навоза. Последний троллейбус. Шахта номер шесть. Встреча с крокодилом на сорок первом километре. Возвращение на Ишпуньские болота.
Проснувшись, я некоторое время не мог понять, где нахожусь и что вообще произошло. Голова была какая-то странная, словно у неё кто-то срезал макушку; мысли плескались почти у самых краёв, так что следовало быть осторожнее – вдруг за борт свалятся. Сдув наконец остатки сна, я сообразил, что лежу в купе поезда на верхней полке, а с головой у меня всё в полном порядке. Отдёрнув штору, я выглянул в окно. Поезд мчался по ночной степи, вдали виднелись огоньки какого-то посёлка.
Я закрыл глаза, стараясь вспомнить, как я здесь оказался. Воспоминания были какими-то нечёткими, расплывчатыми и неопределёнными. Но кое-что я помнил: свою последнюю беседу с Сашей Зориным, встречу с крокодилом на сорок первом километре, помнил, как от сильного ветра гнулись берёзы и что-то сыпалось на голову. Так, погружаясь в очередное воспоминание, я снова задремал.
Видимо, спал я долго, потому что когда я проснулся, солнце уже встало. Поезд тоже стоял. Откуда-то доносились пьяный смех и женский визг. Я хотел было резко спрыгнуть с полки, но чуть не оседлал молодую проводницу, которая подметала пол в нашем купе и в тот момент стояла чуть нагнувшись. К счастью, она не рассердилась и лишь с улыбкой погрозила мне веником. Последний троллейбус в сторону Ишпуньских болот, как выяснилось, уже ушёл, и теперь мне предстояло провести ночь в маленькой гостинице совершенно незнакомого мне города. Зарегистрировавшись там под именем Эги Трипогибельного, я получил в своё распоряжение уютный одноместный номер за вполне умеренную плату и вскоре наконец-то погрузился в сон.
Проснувшись, я некоторое время не мог понять, где нахожусь и что вообще произошло. Голова была какая-то странная, мысли в ней ворочались неохотно. Сдув наконец остатки сна, я сообразил, что нахожусь в гостиничном номере. Додумался потрясти головой – и тогда восприятие более-менее пришло в порядок. Интересная методика, надо запомнить.
Внезапно вспомнилось то странное событие, которое произошло во время моей регистрации. Когда я назвал своё имя (якобы своё), администратор удивлённо вскинула глаза и поинтересовалась:
– Ещё один?
Я сделал вид, что не расслышал её, и больше мы этого вопроса не касались. Однако услышанное меня весьма озадачило или даже обеспокоило. Неужели до меня тут был настоящий Эга Трипогибельный? Неужели он всё-таки выжил? Но как он мог меня опередить? Я ничего не понимал. Где он сейчас – спит в другом номере или уже покинул гостиницу? Ну и дела. Я-то думал, что играем мы оба, но на самом деле, получается, играл я один. И я был внутри играй-машины, на всякий случай пристёгнутый к сиденью крест-накрест через грудь.
Итак, играй-машина медленно и равнодушно несла меня вверх по горному серпантину. Постепенно становилось ясно, что все облака не настоящие, а нарисованные, искусственные. Это меня неприятно удивило: может тут и ещё что-то было ненастоящим? Может, ветер тоже ненастоящий? А может, горы? Я решил не слишком углубляться в эти вопросы, а то не дай Бог и в себе усомнюсь.
Играй-машина всё так же равнодушно несла меня вверх через ярусы. С интересом я рассматривал проплывающие сверху вниз города, даже не успевая толком вжиться в них: никак не получалось снять квартиру и найти работу. Я был слишком хорош для них, потенциальные работодатели и квартиросдатчики с сожалением так и говорили мне: “Вы слишком хороши для нас, у вас, знаете, масштаб побольше, вы могли бы найти работу получше, квартиру получше, а мы не можем вас принять, не имеем права, не растрачивайте себя на нас и на этот город вообще. Уезжайте!”. И я уехал, оставив далеко за спиной весь груз прожитых лет. Всю жизнь, весь опыт. Теперь мне надо было начинать всё с нуля: снова учиться ходить и говорить, заводить друзей, детей, внуков.
Так я и решил поступить.
Глава седьмая. Песня, услышанная в супермаркете
Я целую тебя сгоряча
Ты целуешь меня с полплеча
Ты навскидку и по бороде
Непонятно уже, кто и где
Ты целуешь меня набекрень
У меня в голове завихрень
Я тебе не хочу говорить
В парусах у меня повторить
У меня в глубине что-то есть
У меня в глубине неизвесть
Я навстречу твоим зеркалам
Обними же меня пополам
***
Я презирал подобные стихоплётства, тем более исполняемые томным женским голосом под пульсирующую электронную музыку. Для кого записывают этот, извините за выражение, шлак? А ведь песня популярна, её и в супермаркетах постоянно крутят. Кто целевая аудитория этой бездарщины? Наверняка какие-то посетители ночных клубов, водители маршруток и непутёвые школьницы, обожающие песни об отношениях полов. Сам я предпочитал классику: Прокофьева, Шнитке, Бортникова, и электронной музыки просто не понимал. Вообще, в те дни я старался побольше молчать – и, честно говоря, делал это довольно успешно. Музыку я слушал в основном инструментальную, фильмы предпочитал старые немые, а книгам – комиксы. Моя жена заметила, что я становлюсь странным. “Нюсик, ты отрицаешь художественную литературу, а сам постоянно картинки какие-то разглядываешь". Я не понимал её намёков, а она же утверждала, что говорит прямо, а не намёками. Вообще, когда я анализировал текст той песни из супермаркета, все мои анализаторы словно перегревались, поскольку стопроцентное понимание столь примитивной лирики не всегда давалось мне легко. Выражение “в парусах у меня”, да к тому же из уст девушки, казалось мне очень пошлым, хотя я и не мог понять, почему. “Парусах\трусах” – напрашивалась ассоциация. Моя жена сказала, что проблема во мне, а не в песне, поскольку лично она таких ассоциаций там не наблюдает. Мол, слово “паруса” на молодёжном жаргоне означает всего лишь “карманы”. Она даже назвала меня “сексуально озабоченным”. Мы сильно поругались в тот вечер, поскольку каждый отстаивал свою точку зрения с таким напором, что в разгар дискуссии наша речь состояла уже из сплошных оскорблений. Я назвал жену “разбалансированным механизмом”, а она меня – “злобным бегемотом”. Я назвал её “нелепой рассуждающей кочерыжкой”, а она меня – “раздувшимся от ложного величия эгоистом”. Но самый мощный, и самый, надо сказать, болезненный выпад в мою сторону был сделан ею после того, как я назвал её "неспособной к самостоятельному мышлению”: она назвала меня “жирным навозным козлом”. Я почему-то воспринял это выражение слишком близко к сердцу, пришлось вызывать врача, а после моей выписки мы ещё несколько дней не разговаривали. Более того, образ жирного навозного козла, что бы это существо из себя ни представляло, теперь всегда стоял между мной и Мариной, как бы загораживая мне вид на неё.
Сейчас я понимаю, что со мной проделали самую подлую, отвратительную, ни в какие ворота не лезущую штуку в жизни, но тогда я готов был на любые безумства ради счастья этой девочки. Чем больше времени проходило, тем яснее становилось, что виноват во всём я сам. Ясам назначил Марысе встречу. Она пришла. Было холодно, снег падал хлопьями с серого неба, но от красоты Марыси мне стало жарко. Ясам начал нагреваться, вскипать. Пламя, которое до этого бушевало у него внутри, вдруг вырвалось наружу, охватив его с ног до головы. Произошло самовозгорание. Ясам сгорел на моих глазах, Ясам сгорел на моих глазах. В конечном итоге от него не осталось ничего, кроме пепла. Ясам сгорел на моих глазах, Ясам сгорел на моих глазах. Произошло самосожжение. Ясам сгорел на моих глазах, Ясам сгорел на моих глазах. Произошло самовыражение. Ясам сгорел на моих глазах, Ясам сгорел на моих глазах. Произошло самовытеснение. Ясам сгорел, Ясам сгореееел. В конечном счете от него не осталось ничего, кроме пепла. Ясам сгорел, Ясам сгореееел. Произошло самоусовершенствование.
Глава восьмая. Я сновамаяю Тырыпыровича. Убахтин и Дуплысин. Дядя Женя и другие клоуны. На чьи деньги Ясам ездил в Дубну. Ясон, Ясам, баран и ветряная мельница. Чучело Леночки. На празднике повешенных. Дядя Жора даёт концерт во дворе. Ясамазар Ватарович в Москве. Снова Ясон, Ясам, баран и ветряная мельница. Ради чего Ясам всё время сжигает себя? Произнеся последнюю фразу, я не выдержал и расплакался. Всё моё существо стонало от боли. Я чувствовал себя раздавленным и униженным, мне хотелось бежать отсюда куда глаза глядят, но ноги мои отказывались двигаться, словно кто-то связал их невидимой верёвкой. Это заметил и таксист. Я видел, с каким подозрением он смотрит на меня через своё зеркало. “Мужик, ты в порядке?” – спросил наконец он. Но я был, конечно, не в порядке, я беспорядочно метался по сиденью, не в силах остановить неуправляемый поток слёз, который до сих пор тёк у меня по щекам. Казалось, я плачу уже целую вечность. “Я попал в петлю, мама, – быстро писал я записку, которую должны были передать моей матери. – Что мне делать? Ответь хоть что-нибудь”. В какой-то момент я почувствовал, что меня подняли и куда-то несут. Мне, если честно, было уже без разницы куда, лишь бы отсюда. С мыслями об этом я потерял сознание.
Когда я открыл глаза, оказалось, что я лежу то ли на пляже, то ли на смертном одре. В общем, было жарковато, и я не мог понять, то ли это солнце на экваторе так печёт, то ли сам ад настолько меня заждался, что тянет мне навстречу языки своего пламени. Что это было – солнечный удар? У вас, юноша, очень интересная форма гематомы на правой стороне лица. Немного напоминает гравюру. Мы покажем вас специалисту, не возражаете? Левая же часть вашего лица, к сожалению, не представляет интереса, хотя…
Осторожно подняв меня с койки, они повели меня через лабиринт коридоров и дверей, и спустя несколько минут я очутился в ярком зале. Возможно, здесь было даже слишком ярко, и я принялся щуриться и закрывать руками глаза. Определённо, я стоял в центре амфитеатра на небольшой арене, а вокруг были толпы, толпы людей. Я встряхнулся и сосредоточился. Первые несколько секунд у меня ничего не получалось. Мой велосипед был весь в грязи, его колёса слиплись от мокрой глины и воспалились. Минут пять назад я достаточно серьёзно завяз, точнее мы с ним завязли, но потом мне удалось-таки вытолкать велосипед из колеи, и в итоге я устало катил его к городу, не понимая, какого чёрта меня вообще занесло в этот карьер. Никогда раньше меня не влекло ни в какие карьеры, меня не интересовала карьера, не привлекали карьеристы, я никогда не пробовал карьер, да и вообще притворялся. Но теперь, как только у меня появились хоть какие-то силы, я немедленно воспользовался ими и принялся решительно толкать велосипед прямо сквозь толпу. Один из рабочих увидел меня и замахал руками, призывая остановиться.
– Где мой стержень? – захрипел я, шаря руками.
– Трость, он свою трость ищет, дайте ему трость.
– Стержнем её называет, бедняга. Кто-нибудь знает, где он живёт?
Но в их сочувствии я не нуждался. Нащупав наконец поддерживающий стержень, я попытался встать со скамейки. Мне в этом немного помогли, и я наконец восстал, переполняясь новыми силами. Меня словно накачивало жизнью, я чувствовал, что могу горы свернуть и звёзды достать, я становился всемогущим. У меня было такое чувство, будто вместо костей у меня пружины, и что весь мой скелет сделан из проволочек и пружинок, что в моих жилах течет не кровь, а электричество. Я не просто шёл – я подпрыгивал, и все они бежали за мной след в след, точно так же подпрыгивая, то есть старались это делать синхронно со мной. Мне хотелось совершить что-то героическое, великое, неслыханное, и, совершив это, конечно же, прославиться. Но я решил пока не спешить, а сначала все обдумать и взвесить. Подвиг можно будет и когда-нибудь потом совершить.
PS: Судьба манекена, или За пределами субъективного опыта
Многих интересует, что же случилось с манекеном, который некогда принадлежал рассказчику. Мы предприняли собственное расследование. Оказалось, что выйдя из квартиры он свалился в отрытый канализационный люк, который забыла закрыть бригада работников ЖКХ, сильно ударился головой, потерял недавно обретённое сознание и вскоре был погребён под слоем нечистот. Его каркас был обнаружен лишь спустя годы, когда в том квартале началось строительство метрополитена. Остатки манекена были по ошибке отнесены к эпохе раннего капитализма и в конечном счёте переданы в городской музей, где и находятся до сих пор. Кстати, популярная песня с припевом “С корабля на бал – и в кому, в кому!” – это про него.
лето 2021