← На сайт · Все тексты

Алексей Шведов

ЗАДУМАЛСЯ И ОЩУПЫВАЕТ, ПРИКЛЕИЛСЯ

Вхождение 1 (двухканальное)

Вхождение 2

На меня вдруг словно что-то полилось. Уже три дня я чувствовал себя так, будто у меня в голове что-то протекает, но возможно я просто слышал эхо дождя, а с головой было всё в порядке. Высохнув, я подался в бега и бегал достаточно долго, пока с ног не начал валиться. Вокруг постоянно что-нибудь взбухало, лопалось, трескалось, менялось, но я сам оставался при этом постоянным. Вот и сейчас ему казалось, будто он на приёме у врача.

– Скажите, Виктор, где вы вообще так оплавились?

– Непростая ситуация, конечно, – согласился я и задумчиво поскрёб подбородок.

– Опять он задумался! – отреагировал кто-то.

– Опять он скребёт подбородок! – закричал кто-то ещё с похожим уровнем нервной возбудимости.

Был собран симпозиум.

– Надо как-то с ним решать, – сказала мама. – Он постоянно себя ощупывает, я уже не могу на это смотреть.

– Непростая ситуация, конечно, – согласился отец.

Я в это время сидел как оплавленный, чувствуя себя как оплёванный. Опять они пытались что-то решать за моей спиной, пускай даже и в моём присутствии. Определённо, скафандр был мне маловат, и когда меня периодически распирало, я опасался, что он может треснуть, поэтому старался много не есть, много не пить, потреблять как можно меньше информации, не напрягать лишний раз нервную систему. В таком состоянии всё, что я мог, это сочинять в голове стихи, которые, к сожалению, быстро забывал. Помню, что они были очень хорошие, и что мне в целом было очень хорошо. Но в воскресенье вечером мама отправила меня к брату на нижний уровень, чтобы я отнёс ему новый набор ковшей. Брат всё копал и копал; помню, слышал, как соседи про него говорили: "Ну он точно докопается". Но когда это случился, не знал никто, даже брат.

– Дайте мне простыню! – решительно приказал Виктор.

Внезапно один из вперёдсмотрящих что-то прокричал.

– Что?! – крикнул в ответ капитан.

– Земля! – продублировал дублёр того вперёдсмотрящего. – Земля!!!

Мы посмотрели в ту сторону, куда он, куда они показывали: далеко впереди действительно проявилась Земля. Мы прильнули к иллюминатору, не веря своим глазам. Родная планета казалась такой прекрасной после десяти лет разлуки, что мне захотелось взять её в руки, как кочан капусты, надеть на неё парик и расцеловать. Главный инженер уже начинал расстёгивать штаны, радистка распускала волосы.

Первым опомнился пилот. Внизу тем временем уже раздавался звон мечей: граф натирал их друг о друга, готовясь к бою. Боковым зрением, он хорошо видел, как враги обходят его с фланга, по крайней мере пытаются обойти. Герой понял, что лёгкой победы не будет. Что ж, подумал он, пришло время повторить подвиг Ахилла. Всего лишь один взмах меча – и во все стороны полетели бы брызги крови. Но почему "бы"? Я задумался.

– Опять он задумался!

– Не давайте ему думать!!!

Вхождение 3

Чтобы убедиться, что я не призрак, пришлось быстро изучить себя тактильно, пробежавшись пальцами по всей моей поверхности. Это снова вызвало чьё-то недовольство:

– Он опять себя ощупывает!

– Да что же он вообще такое??

Согласен, со стороны я, наверное, представляю странное зрелище, но не могли бы меня хотя бы изредка протирать, а? Я за что вам плачу? Чтобы я лежал тут весь в пыли? Желание очиститься крепло во мне с каждым днём. Покрепче ухватившись, я глубоко вдохнул и подпрыгнул. Мне не нравилась вся эта история, в которую меня втянули, но я до сих пор не мог понять, связано ли это с моим увлечением спелеологией или же нет. С другой стороны, перспектива стать подопытным кроликом нового режима мне тоже не казалась привлекательной. Забравшись наконец на самую верхнюю платформу, поезд загудел и тронулся с места. За моей спиной догорала заря, а значит мои перспективы на успешное решение проблемы с каждым шагом всё вырастали. С каждым шагом всё вырастали.

Я и Перламутров должны были встретиться в половине четвёртого у касс, чтобы поговорить с глазу на глаз, бис на бис. Но было уже без пятнадцати четыре, а Перламутров до сих пор где-то задерживался. До сих пор задерживался. Я слишком часто тёр рукой подборок, задумавшись, и моя жена даже в шутку говорила мне, что, мол, будь осторожнее, а то ещё мозоль натрёшь. На всякий случай я почти поборол эту вредную привычку. Теперь я мог потереть подбородок только в состоянии очень глубокой задумчивости, а при средней или лёгкой – не тёр. Мой психоаналитик вчера сказал, что я достиг определённого успеха, и слышать это было очень приятно.

– Наташа, тебе не кажется, что он снова задумался, но как-то по-новому?

– Может, выключим всё-таки его?

Меня забавляло, что они принимают меня за какой-то новый вид компьютера, который можно включать или выключать. В итоге, они выключали меня в тёмное время суток, а когда начинало светлеть – включали. И так уже около десяти лет. Но слегка барахлил выключатель, поэтому иногда меня как бы передёргивало, я искрился и пожимал плечами, а порой даже приобретал какую-нибудь временную привычку: например начинал курить или увлекался словацкой йогой или ещё чем-нибудь. Но однажды мне позвонили и предложили встретиться: мол, речь идёт о жизни и смерти, а о чьей – не сообщили. Увы, моя высокая тревожность не позволила мне отказаться от встречи, поскольку я тут же принялся прорабатывать в голове все варианты. Скорее всего, кого-то из моих родственников или друзей захватили в плен и то ли требуют выкупа, то ли не требуют, – пока ещё было не понятно, поскольку я только шёл на эту встречу, чтобы понять, что им вообще от меня надо. По пути я забежал в кафе, где перекусил свежими бабочками, – настолько свежими, что некоторые из них ещё шевелились в соусе и пытались уползти. Оставив благодарную запись в книге жалоб и предложений, я уверенно иду навстречу разгадке. Я уверенно продвигаюсь к тому моменту, когда

– Да заткните же его наконец кто-нибудь… – пробормотала Игнорина Третья, пытающаяся связать себе кофту, напрасно пытающаяся связать себе кофту: без спиц, на пальцах, практически наугад, вслепую, интуитивно, в надежде на то, что когда-нибудь ей удастся довести начатое до конца, если повезёт. А если нет? Тогда придётся начинать всё сначала, с нуля. А это ей надо?

Варианты ответа:

1) не надо,

2) другой вариант.

Оба варианта нас не устраивали, особенно второй: он был какой-то слишком уж расплывчатый. А посоветоваться не с кем. Мы с великим князем молча переглянулись и повернулись к торшеру. Почему бы нам не потушить его? И сразу станет легче. А заодно и эту проклятую пряжу распутаем, пока никто не видит.

Я вдруг напрягся: за окном что-то словно мяукало и крякало одновременно. Я не мог представить, что это за существо так кричит и зачем, но я вышел к нему и онемел от удивления: оно было прекраснее всего на свете, а описанию почти не поддавалось. По какому вопросу оно пожаловало ко мне? Чем обоснован тот чарующий звук, который исходит из его середины? Возможно, оно хотело мне что-то сообщить, и, скорее всего, оно прибыло откуда-то издалека. Ему угрожает опасность? Оно считает, что нашло в моём лице защитника? Но какой из меня защитник, если подумать?..

– Не позволяйте ему думать!!!

Погружение, слой первый

Увы, это предостережение запоздало: я снова задумался. Причём, основательно. Итак, я шёл на таинство причастия, это я хорошо помнил, а вот пришёл явно куда-то не туда, скорее к деепричастиям, – по дороге задумавшись, замечтавшись. Но нужно было как-то понять, почему у меня всё время такое ощущение, будто я к чему-то приклеился. Я попытался отряхнуться, или уже когда-то пытался сделать это, но внешний мир настолько глубоко в меня впитался, что в каком-то смысле мы стали почти неотделимы друг от друга и отряхнуться не получилось: реальность стала для меня как вторая кожа. В связи с этим я давно уже не соответствовал собственному представлению о себе: скорее всего, это было моё представление о ком-то ещё, хотя мне до сих пор было непонятно, когда именно произошёл этот сдвиг в самовосприятии. Уже три года я пытался отслоиться от мира, но ничего не получалось, хотя бывали моменты, когда я внутренне вскрикивал: “А ведь мне почти удалось!”, но было поздно: я прилип, мы все прилипли. Держась руками за какой-то шланг, я готов был признать: да, у меня по-прежнему ничего не получалось.

– Изнай, держись! – кто-то кричал. – Держись за шланг!

И видит Бог – я держался. Держался как мог. Каждый раз, когда кто-нибудь падал на меня, я, вместо того, чтобы разлетаться от центра, снова сужался, то есть становился прежним – на короткое время. Миранда где-то стонала. При аварии её отшвырнуло дальше всех, и я её практически не видел – разве что краешек ноги: розовая икра и чёрная туфля. Я совершенно перестал понимать, что произошло, хотя и неоднократно пытался. Но в попытках этих я погрузился в себя слишком уж глубоко и в конце концов мне пришлось признать очевидное: я абсолютно и безоговорочно запутался. Мы словно были соединены в общем центре через какую-то сложную сеть переходников, – очень сложную сеть, в которой всё было соединено со всем в той или иной форме, но до сих пор никто так и не решился создать полную карту всего этого. В прессе то и дело мелькали сообщения о том, что кто-то сумел изобрести (а кто-то даже и воспроизвести в нескольких копиях) переходник между человеком и пост-человеком. Помню, что на первом этапе испытаний было очень уж много жертв среди мирного населения, а стоили такие устройства дорого – при этом достать их было практически невозможно. Правильное понимание всего этого могло нам пригодиться при приземлении.

Я на секунду закрыл глаза – или мне только это показалось? Всё вокруг вдруг сделалось каким-то стерильным. Я открыл глаза – снаружи была всё та же грязь и всё словно масляное. Какое-то время мы с Мирандой (только мы и оставались здесь постоянными) старались действовать синхронно, это я помню, а уже потом я начал соскальзывать и нам пришлось чередовать наши действия: сперва она дышала, а я скользил; а потом она скользила, а я дышал. С каждым шагом, с каждым вдохом знакомые предметы встречались всё реже и реже, а может просто их смысл начинал теряться у нас в головах.

– Кроме нас был кто-то ещё? – то ли спросила меня Миранда, то ли уже когда-то спрашивала, а сейчас просто повторила тот же вопрос, потому что в первый раз я не ответил.

– Кроме нас был кто-то ещё! – то ли проклюнулось озарение на моей стороне, то ли меня им осенило.

И в самом деле, нас ведь раньше было не двое! А как минимум трое! И уж точно не четверо – значит всё-таки трое! Мы болтались на одной пуповине, так? Как же я про это забыл? Неужели этим и объясняются все наши конфликты?? Мы просто бесконечно отбираем друг у друга материнский сосок, так вот откуда это вечное соперничество! Когда нас впервые обнаружили, мы лежали с одним баллоном воздуха на всех, передавая кислородную маску по кругу, почти окаменевшие от долгой обезвоженности, а вокруг бесконечно что-то происходило, задиралось, распахивалось, – словом, мелькало как в дешёвом калейдоскопе начала тридцатых, когда все так любили смотреть короткие ролики про аварии. Но кто же был третий?.. Этот вопрос до сих пор не давал мне покоя, но с другой стороны именно сейчас это казалось не таким уж и важным, особенно на фоне современной политической ситуации. Я покрутился (даже и не знал, что могу быть таким изворотливым), поняв, что всё это время количество моих подписчиков только росло. Снова запахло чем-то стерильным, точнее не запахло ничем – настолько всё стало вдруг стерильным. Я быстро рос и достраивался, мои связи повсюду пускали целые корни из событий, разбрасывая последствия этого во все стороны: однокоренные и многокоренные.

– Кроме нас был кто-то ещё? – вежливо то ли спросила меня Миранда, то ли я её об этом спросил, то ли мы хором это сказали. Почему-то мне казалось очень важным найти ответ на этот вопрос. Мне нравилось искать ответы, мне нравилось подставлять их под вопросы, да и вообще мне нравилось здесь находиться: тут всё было чистое-чистое, белое-белое. При этом нам было хорошо известно, что снаружи всё грязное-грязное, чёрное-чёрное, и лучше бы было, если бы эти слои чередовались: внутреннее/внешнее/внутреннее/внешнее, а не лежали бы как сейчас: внутреннее на внешнем и всё. Я уже с трудом понимал, где я, а где Миранда. Наши внешние признаки все перепутались, а моя внутренняя жизнь и до этого была какой-то запутанной, мы переплетались эмоциями и реакциями, не понимая, где чей смех, а где чьё ухо, это была какая-то каша из всего: понятий, предметов, а события при этом всё уплотнялись и уплотнялись, как бы спрессовываясь, а их значимость при этом становилась всё меньше и меньше, то есть событийность с каждым годом всё падала, согласно статистике. Я напрягся, пытаясь вспомнить или хотя бы понять, но снова запутался в стропах, все мои ноги сплелись в косу, меня снизу будто заплетало. Мы словно были облеплены какой-то пластиковой паутиной, лежали в обнимку под многовековой толщей воды. Мне давно уже не нравилось лицо этого дельфина: оно казалось мне каким-то чересчур уж мелким на фоне всего крупного. То есть подождите, вы хотите сказать, что лицо этого дельфина вам не нравится только потому, что оно кажется вам чересчур уж мелким на фоне всего крупного? Ну не знаю, по мне так эта причина выглядит достаточно надуманной. Но кто я такой, чтобы обо всём этом рассуждать?..

В общем, такие вопросы меня не то чтобы сильно уж беспокоили, но в то же время лучше бы я в них не заворачивался. А в итоге всё-таки заляпался и в итоге, получается, вляпался, а что в итоге?.. Я развёл руками, Миранда развела руками, мы все развели руками, и именно этот момент и был центром всего нашего сущего, а то, что было до него и стало после него – это просто на него что-то налипло.

Я устало присел на краешек стула. У меня уже просто ноги отнимались. Бесполезно, всё бесполезно. Пришлось снова взглянуть правде в глаза и в очередной раз признать: я безнадёжно, безоговорочно запутался.

Погружение, слой второй, + резкий выход

Когда снег начал таять, мы вынуждены были отступить, но не отступиться. Весь мир словно стекал сам с себя, бесконечно извергаясь событиями. Я не мог понять, считать ли всё происходящее чудовищной катастрофой или же наоборот – чем-то восхитительным, точнее предвосхитительным, словно я наконец достиг, а точнее ещё только собирался достичь чего-то радостного, но почему-то у меня при этом было такое чувство, что я тону сам в себе, как воронка в воронке, меня постоянно куда-то засасывало. Я словно откреплялся от происходящего и переводил все важные когда-то события из настоящей формы в прошедшую – и на этом-то моменте за этим занятием себя и поймал, вернее меня за ним застукали. А ведь когда-то мы о таких возможностях могли только мечтать. И что теперь? Куда ни плюнь: везде событие. Отвратительно. Эта многособытийность уже начинала меня утомлять, но ради определённого стратегического преимущества я на какое-то время аж захлебнулся от переизбытка случайных событий, то есть не контролировал себя совершенно.

– Ты мне скажи, почему я раньше до какого-то момента всё понимал, а сейчас не понимаю?! – кричал я. – ЧТО НЕ ТАК, ПОЧЕМУ Я ЗДЕСЬ?? ПОЧЕМУ Я ЗАПУТАЛСЯ??

– Не кричи, любимый, ну что ж ты так расшумелся?

И в самом деле – чего это я?.. Устыдившись, я снова развёл руками и тут же завяз в этом саморазведении до такой точки восприятия, когда не мог уже почти ничего воспринимать. Я разводился и разводился, при этом отчётливо понимая, что, наверное, выгляжу очень странно со стороны: стою вот так, не меняясь, на фоне любых событий, один и тот же образ на фоне разных декораций, и бесконечно саморазвожусь во все стороны, при этом производя какие-то шумы, причём стою уже достаточно давно, может веками, а за это время так и не нашёл ответа на такой простой вопрос: "Почему нельзя сразу родиться взрослым, если это так удобно?". В общем, простой вопрос, а я запутался.

Я попытался вспомнить, с чего всё началось и как вообще получилось, что я лежу весь в какой-то пряже. Да! Именно про это я тебе с самого начала и толкую, просто связь всё время прерывается. Да вся, блин, связь, все связи вообще рвутся, ну чё ты к словам придираешься? И в самой связи помехи, и между связями. Тут всё потекло! У нас и наводнение, и на работе текучка, и у тестя голова потекла, я серьёзно! Да! Теперь понимаешь? Если бы я с самого начала знал, что произойдёт, я разве в это сунулся бы, разве я стал бы рождаться? Я же не знал, что всё так потечёт. А теперь тут отовсюду всё хлещет; как быть-то? Фонтан бытия, говоришь, прорвало? Знаешь, это не очень уместная шутка. У меня самого уже мозги как кисель из-за всего этого. Да, понимаю, НО ЧТО Я СДЕЛАЮ?? Здесь уже всё размыло! – Я словно окунулся в воспоминания, но на самом деле их даже не открывал – доступ к этим секциям памяти у меня был закрыт, то есть я нырнул, но ударился лбом и отскочил, и снова повис посередине. – Нет, я не повышаю голос. Нет, со мной всё нормально. Абсолютно уверен, папа! Нет, иначе я не был бы уверен. Да, я действительно как обвязанный, но немного не до конца. Чуть вспухший, чуть левее. Да, вот здесь. Вот! Да, это действительно я, наконец-то вы меня нашли, – (вы его нашли!! мы уже и не надеялись!), – я уже и не надеялся! Нашли, ура! Что? Похож на кукурузный початок немного? Хе-хе, да, это я. – (полусмущённо, полугордо, саморазворачиваясь вдоль оси существования то в анфас, то в профиль). – Это наконец-то я, старый добрый я, со всех сторон. Вы что, мне не верите? А, теперь понял! Ну да, теперь я понял, конечно. Теперь я понял, конечно, но было уже поздно: начался переход от первого лица к третьему.

– С недавних пор, выражение "война с самим собой" – это уже не просто фигура речи, – (видимо, показывали репортаж из какой-то горячей точки или из уже остывающей: затеневатая голова репортёра то и дело мелькала на фоне событийных взрывов и антивзрывов, когда только что произошедшее событие как бы отматывалось назад и снова воспроизводилось с начала, – это делалось для отвлечения противника от реальных проблем). – По крайней мере, для некоторых из нас. И в частности вот для него, – репортёр показал на Поползнева, хотя тот думал, что хорошо спрятался. Оказавшись под взглядами тысяч камер, профессор инстинктивно упал, закрывая голову руками. Он ждал миг, два, ждал час, два, ждал день, другой, так прошло несколько лет, а ничего больше не происходило. Неужели ему удалось наконец уйти за горизонт событий, закатиться? Хотелось бы верить, что да: ушёл в закат.

– Итак, профессор якобистики думал, что умнее всех, – продолжал ведущий, тревожно водя возле своего лица микрофоном, – и вот застрял. А ведь его предупреждали! Что, даже он никогда не допускал такого варианта развития событий – или всё-таки допускал? Почему-то ему казалось важным как можно больше запутываться самому и всех остальных в это впутывать. Так он говорил, так действовал – и вот застрял, можете сами убедиться. Или якобы застрял, “заякобился” на их жаргоне. Я развёл руками: ну застрял и застрял, зачем из этого шоу какое-то устраивать? Меня не устраивало то, что я нахожусь здесь не по своей воле, да к тому же словно зависший между двумя состояниями восприятия. Помню, эту историю потом экранизировали и назвали, кажется, "Распятый в вечности". Ну распяли и распяли, зачем ещё и из этого шоу устраивать? Я осмотрел свои брюки – они сегодня были какими-то более мятыми и более липкими, чем обычно, – и повесил их назад, на то место, где они до этого висели. Это место казалось мне знакомым, я его уже то ли видел когда-то вживую, то ли смотрел документальный фильм про него, не помню, но узнавание произошло сразу.

– Ну ладно, тогда одевайтесь и проходите на выход. И пригласите, пожалуйста, следующего.

– Что, прямо сейчас выходить?? – разочарованию в моём голосе не было предела. Да, я отлип, но никакой радости это почему-то не доставляло. – Но я ведь ещё не…

– Охрана!

Меня вывели.

август-октябрь 2021