Алексей Шведов
БАЙКАЛЬСКИЙ КВАРТЕТ
1.1. Каюта
Остервенело выругавшись, Назаров снова склонился над картой, которую дал ему капитан, и выругался ещё раз, но уже менее остервенело – скорее даже удивлённо.
– “Рыба без дна”, – озадаченно произнёс он.
– Рыба без дна? – нахмурившись, переспросила Изнанкина.
– Рыба без дна, – повторил Назаров. – Кто будет изображать?
Все переглянулись. Вперёд вышел Загран Кобурец, молодой дублёр капитана.
– Давайте я пойду. Пора же когда-то начинать. Только не надо спорить, хорошо? За мной и так уже должок, да и не один.
– Оп-оп-оп, – быстро произнесла Изнанкина таким тоном, словно намекала на какое-то событие, имевшее место в их общей жизни некоторое время назад.
– Вот именно, – кивнул Кобурец. – Поэтому или я, или я. Но не кто-то из вас.
Таймер пискнул и начал отсчёт. Запахло палёной резиной, а это был не тот запах, который все любили ощущать. Поэтому прощаться следовало быстро, но крепко, словно они расставались навсегда, а не на сутки.
– Ну хорошо, Заг, иди, – глядя на него с отеческой добротой, произнёс капитан. В центре его лба тускло мерцал так называемый “третий глаз”. – Пришло, значит, твоё время. Думаю, ты вполне подготовлен. В общем, иди всегда прямо и не сворачивай. И помни: как в сердце каждого добропорядочного христианина живёт Иисус, так и в желудке каждого россиянина живёт Борис Мейдаров.
– Спасибо, кэп, – кивнул Кобурец, при этом почти коснувшись подбородком груди.
– Ты, короче, это, – сказала Изнанкина. – Ну короче это. Ну ты понял. Удачи, короче.
Малограмотная в связи с форс-мажорными обстоятельствами на раннем этапе своей жизни, она имела крайне малый словарный запас, и поэтому свой незначительный, даже по современным меркам, лексикон украшала обычно мимикой или какими-то эмоциональными дополнениями – будь то изменение тона голоса или жестикуляция разной степени выразительности, чтобы как можно чётче донести до кого-то смысл своих слов. В то же время проблема плохого вывода никак не отражалась на входе, то есть принимала информацию Изнанкина нормально и всё понимала, а вот выводила с трудом. Что при этом происходило в её голове, никто не знал, ибо писать она не умела.
Кобурец повернул лицо на север – к застывшему перед картой Назарову. Он дорого бы дал, чтобы увидеть хотя бы кусок этой карты, но увы, он в любом случае ничего бы там не понял. Только Назаров обладал даром читать карты, составленные главным советником экзарха. Для всех остальных это была просто какая-то неразборчивая мазня.
– Рыба без дна? – уточнил Кобурец.
– Рыба без дна, – подтвердил Назаров. – Уже придумал, что будешь показывать?
– Я разберусь.
– И не забывай, Заг, – сказал капитан, – ни при каких обстоятельствах тебе нельзя засыпать до тех пор, пока не вернёшься. Если ты заснул – то всё, нам крышка. В общем, когда начнёшь зевать, то не зевай, как говорится. На всё у тебя есть двадцать четыре часа.
Губы Кобурца пересохли от внезапно нахлынувшего волнения.
– А как отличить… Как узнать, если всё-таки…
– По запаху, как и тут, – сказал Назаров. – Если начнёт пахнуть палёной резиной – значит, ты всё-таки засыпаешь или уже уснул. Но я уверен, что до этого не дойдёт и что ты справишься. Но если что почуешь – сразу встрепенись, понял?
– Я сегодня как раз хорошо выспался, – соврал Кобурец, стараясь не пересекаться взглядом с Изнанкиной. Вчерашней ночью они провозились в постели полтора часа, но у него так и не получилось ввести в неё половой орган, поскольку тот в самый ответственный момент предательски терял упругость – возможно в связи с волнением из-за предстоящих событий. И теперь за ним, с чем согласилась и Изнанкина, должок. Но потом он уснул, а проснулся в девять по будильнику, то есть в целом нормально выспался, заряда бодрости должно было хватить на весь остаток дня. – Конечно, я справлюсь, друзья.
– Обратный путь сложнее всего, – назидательно сказал капитан, озвучивая прописную истину. Все знали, что он посещал дворец около десяти раз или больше, и с каждым возвращением седел всё сильнее. Но мало кто был настолько бестактен, чтобы пытаться выяснить у него все детали. Никто из тех, кто видел экзарха, ничего не рассказывал о нём. Единственное, что знали все, впитывая это буквально с материнским молоком, – во дворце всё становится другим, а во время возвращения с восприятием творится невесть что. А если ты не возвратишься, твоих напарников казнят и заменят новыми людьми из инкубатора – из бесконечной очереди на прописку во владениях наместника. Ведь жизнь в квартетах, какой бы безрадостной она ни была, намного лучше массовой давки в инкубаторах.
К нему вдруг подбежала Изнанкина, достала из-за пазухи какую-то небольшую плотную бумажку и быстро сунула её во внутренний карман мундира своего друга, после чего снова отступила. И он прекрасно знал, что это.
– Не забывай о нас, Загран, – чуть ли не умоляюще попросил вдруг Назаров. В прошлый раз он успешно продемонстрировал экзарху “увядшие слёзы”, но это очень его вымотало, поэтому Кобурец и вызвался идти сам. Не всё время же прятаться за спиной капитана и Назарова. Их квартет на данный момент был одним из самых успешных и, соответственно, долгоживущих, и так и должно было оставаться.
Кобурец кивнул и, резко развернувшись, направился к выходу из каюты. Прощание не стоило слишком затягивать. Походка у него была решительная, но словно при большой силе тяжести – он шагал увесисто, фундаментально и как-то немного замедленно. “Я вернусь, друзья, я скоро вернусь”, уверенно думал он.
1.2. Коридор
Когда Кобурец захлопнул за собой дверь и оказался на палубе, в его глаза тут же ударил яркий свет, а в ноздри – свежий воздух, смрадный и влажный. Ноги подкосились, но он всё же нашёл в себе силы развернуться и одним рывком задвинуть внешнюю щеколду и опустить пломбу. Сколько раз они репетировали это на курсах квартетных – и вот наконец он смог воплотить свои умения в жизнь. Теперь остальные члены квартета были запечатаны в каюте до его возвращения. Замурованы, изолированы. И только он мог освободить их – когда вернётся. Если вернётся. А если не вернётся, то ровно через сутки друзья будут автоматически казнены – устройство кают включало в себя все необходимые для этого механизмы.
Адаптация к внешнему миру продолжалась. Но насколько же она была резкой! Кобурец чувствовал себя как новогодняя ёлка, из которой внезапно и мгновенно вырвали ствол, но только не в физическом смысле, а в скорее в метафизическом. Ему показалось, что несколько секунд он словно висит в воздухе, лишённый чего-то жизненно важного – каркаса, скелета, основы, сердцевины, а потом вдруг то, что от него оставалось, словно посыпалось на пол вместе со всеми накопленными опытом и биографией. Не резко повалилось, а именно посыпалось, и в полёте перемешивались, толкая друг друга, все его жизненные фазы и воспоминания, перемешивались нехронологически, хаотично. Вот ему два года, он работает в столярной мастерской, чтобы прокормить себя и родителей. А вот впервые целует девушку и вдруг понимает, что на самом деле обнимает чей-то сапог в инкубаторе; все смеются. Время для него течёт, словно горячая резина, он прыгает и прыгает – сперва по сцене, а затем в будку к зрителям. У него уже есть имя – Виктор Бездыханный, а может быть Бездушный, – как посмотреть. Но в армии ему каждый раз дают новую фамилию – не лучше ли вернуться назад на сцену, где всё хорошо? Натянув на себя первое попавшееся тело, Кобурец делает вид, что хочет посмотреть на своё отражение в луже, но скользит почти по самому краю пропасти, а это уже, считай, труба! Тогда он пускается вверх по этой трубе, затем спускается вниз, опять вверх – и в итоге не продвигается ни на сантиметр! Его просто нет! Он стал камнем, он стал стеной, он стал трубой!
Кобурец сконцентрировался и потряс головой, приводя восприятие в порядок. Годы тренировок сделали своё дело и помогли ему победить этот морок переходного периода. Да, снаружи всё было не таким, как внутри, – Кобурец много слышал про это, но так близко никогда не сталкивался. Когда его переводили из инкубатора в отдельную каюту на Байкальском болоте, на голову ему надевали какой-то специальный шлем. Обычные люди редко бывали на свежем воздухе, ибо состав атмосферы давно был изменён и слишком долго находиться снаружи было рискованно. Но проблема заключалась даже не в том, что изменились декорации, – изменилась сама суть вещей и понятий. Всё не только выглядело непривычно, но и ощущалось таковым. Увидеть свой плот снаружи – как же это отвратительно. А там вдали что за штуки – неужели другие плоты? Боже…
Перед ним вдруг возникло нечто розовое и гладкое, очень напоминающее мираж, – это проявлялся из воздуха катер, который должен был доставить его к экзарху. Правда, он не выглядел как катер, но для обозначения данного вида транспорта квартетные использовали именно этот термин. На настоящих же катерах, старых и ржавых, плавали в основном старосты, которым было разрешено покидать каюты в специальных противогазах и перемещаться между плотами для проверок. Медузий же транспорт больше напоминал тоннель, чем транспортное средство, но тем не менее это была именно машина. И этот псевдо-катер, весь такой расплывчатый, вдруг показался Кобурцу намного более понятным, чем человеческие жилища.
Усмехнувшись, он шагнул на борт катера. Медуза открыла проход, и вот Кобурец уже двигался по узкому коридору, ведущему прямо во дворец экзарха. Его мысли при этом словно перетекали из продолговатого сосуда жизни в такой же длинный и тонкий сосуд, но не жизни, а чего-то иного, неподвластного пока осмыслению. И эти сосуды синхронно дрожали. Из стен, имеющих доступ к подсознанию землян, то и дело слышались издевательские голоса в стиле “А кто это у нас такой долговатый тут идёт?”, “– Что это за слизняк? – Не говори так про него, он у нас не слизняк, а Слизень” и “Мы слышали, у кого-то с эрекцией проблемы, хе-хе-хе”, но Кобурец не обращал на них внимания, вернее старался не обращать, хотя его, конечно, немного обижало такое отношение к своей персоне в целом и к своему росту в частности. Впрочем, Кобурец в любом случае был уверен, что всё пройдёт хорошо. Он успешно продемонстрирует экзарху эту чёртову “рыбу без дна”, вернётся и освободит свою команду. Вернётся с кучей баллов и призов. Да, всё так и будет. Сатурнианский наместник, правящий данным регионом уже полвека, обожал разные загадки, особенно в виде своеобразных пантомим. Его советник генерировал на какой-то машине совершенно абсурдные словосочетания и присылал их избранным квартетам, а те должны были изображать это словосочетание перед экзархом. Если тому не удавалось найти разгадку с двух попыток или если его восхищала сама пантомима, он щедро вознаграждал тот социальный квартет, к которому принадлежал явившийся к нему представитель порабощённой расы. Ходили слухи, что наверху, на Сатурне, его считают слишком добрым, слишком мягким и хотят сместить, но какие-то родственные связи пока не позволяют сделать это.
Внезапно пол сделался липким, подошвы сандалий прилипали к нему, идти стало очень сложно, внизу всё чавкало. Было даже немного обидно, что он сам и есть причина этого чавканья. Однако, несмотря ни на что, Кобурец продолжал мыслить оптимистически. С трудом освобождая обувь из грязного месива, он одновременно пытался продумать концепцию бездонной рыбы. Образ, конечно, был странноватый, но им присылали и более странные карты. Думай, Загран, думай! Ему надо было срочно породить какую-то мысль, которая сделала бы его жизнь (и жизнь его друзей) лучше. Следовало обдумать следующую концепцию: рыба без дна. Рыба без дна – это бездонная рыба, то есть некое живое подводное существо, не имеющее чего? – дна. А дно – это что? Самая низкая часть рельефа, хм. Но что есть рыбий рельеф?.. А рыбье дно – это, получается, рыбий низ? Кобурец словно дважды завяз – и в полу, и в рассуждениях. И ещё ведь нужно учитывать, что вода как таковая – это по сути абсолютная пустота, этакий гидрокосмос, а значит в бездонной рыбе должна быть заключена пустота, которая будет одновременно и снаружи у неё, и внутри, хм. Но ход мыслей определённо был верным. А значит такая рыба должна быть как… как вертикальная труба с чешуёй!
Эта мысль и была решением вопроса. Кобурец вдруг чётко понял, что он должен будет сделать, от чего ему следует отталкиваться, когда он окажется во дворце экзарха. Видимо, придётся раздеться, запрокинуть голову, открыть рот пошире, расставить ноги и испражниться, чтобы изобразить отсутствие дна у рыбы, – открыв тоннель между ротовым отверстием и анальным. Но как намекнуть сатурнианскому наместнику, что перед ним именно подводное существо с жаберным дыханием? Колыхаться из стороны в сторону? Подёргивать руками как плавниками? Да, неплохая идея, если всё это совместить. Но этично ли испражняться перед троном экзарха? С земной точки зрения – нет, но учитывая любовь захватчиков к грязи, особого риска в этом не было.
Шлёпая и хлюпая, Загран Кобурец двинулся дальше по коридору. На голоса, доносящиеся из стен, он больше не обращал внимания, и скоро они затихли. И вот наконец далеко впереди появился шлюз, рядом с которым, как изваяния, застыли две медузы. При виде приближающегося человека они расступились и открыли шлюз.
Усмехнувшись, Кобурец шагнул внутрь, а точнее ещё раз наружу, и снова был ослеплён ярким светом, в который провалился, как в сон…
3.1. Позор: предпосылки
– Отнынин! Отнынин, не спи! Что такое гипобиоз?
Виктор, ещё не понявший даже, что умудрился задремать прямо на лекции, подскочил и, на каком-то уровне до сих пор продолжая спать, быстро, но чётко забубнил, почти не разделяя слова, словно по шпаргалке:
– Гипобиоз – это состояние покоя, известное также как состояние покойника. Для того, чтобы вывести человека из состояния покоя, нужно заставить его беспокоиться, то есть перевести в состояние беспокойника. Следует принуждать его к активности, но стараться не слишком раздражать, чтобы раздражение не переросло в агрессию. Если же оживший покойник стал агрессивным, следует снова перевести его из состояния беспокойства в состояние покоя, то есть гипобиоз, через ритуал успокоения и…
Дружный хохот аудитории вывел наконец его из полусна, и Виктор вдруг понял, что молол в этом состоянии какую-то абсолютную чушь. Вот это опозорился. “Беспокойники” какие-то…
– Извините, – смущённо пробормотал он, пытаясь стряхнуть с себя остатки сна. Однако некоторые ошмётки недавнего сновидения всё равно оставались при нём, и это ощущение было каким-то странным, гнетущим. Словно нутром Виктор чувствовал, что случилось или вот-вот может случиться что-то очень нехорошее, и более того – он был в этом совершенно уверен, но вот только никак не мог зацепиться ни за одну деталь, которая помогла бы пролить свет на причину его тревоги. Где-то в глубине памяти виднелись смутные образы каких-то двух сосудов и, хм, чешуйчатого цилиндра (что за бред??), но это ничего не проясняло. Было такое ощущение, что он только что откуда-то вынырнул, Причём из родной стихии – в неродную.
– Не выспался ночью, что ли? – уточнил наконец профессор, промокая слёзы кончиком галстука. – Чем-то другим занимался, наверное, а?
– Змею одноглазую душил, – тихо подсказал какой-то одногруппник сзади.
На этот раз смех в аудитории был в основном женским – точнее, не смех, а глупое вульгарное хихиканье. Отнынина это взбесило.
– Я ведь уже извинился! – воскликнул он, вскакивая. – И если для вас так важны подробности, Валентин Антонович, то да, я действительно почти не спал этой ночью, а занимался, как вы справедливо заметили, чем-то другим. Но не тем, на что намекают ваше воспалённое воображение и фантазии моих озабоченных однокурсников. – Он снова сел.
– “Озабоченных однокурсников”, – с глубокой печалью в голосе повторил кто-то с задних рядов.
– За что ж он нас так? – вторил ему женский голос.
– У него мать болеет, – громко сказала Журавлёва, сидевшая почти перед столом профессора. – И он за ней ухаживает.
Виктор не понял, с чего эта дурочка, над которой вечно издевались на физре, вдруг решила за него заступиться, и не мог понять, благодарен ли он ей за это или нет. Слово “ухаживает” казалось ему немного неуместным в этом случае, двусмысленным. Да, многие однокурсники знали, что у его матери сейчас рецидив. И да, полночи мать бегала по квартире, рвала газеты и несла какую-то ахинею про космический заговор против землян, а он вынужден был следить, чтобы она ничего не натворила. С большим трудом ему удалось влить в неё сперва транквилизаторы, а потом и снотворное (может быть даже больше, чем требовалось), и в пять утра она наконец заснула. Виктор надеялся, что она проспит до вечера.
Лицо профессора, всё ещё красное от смеха, сделалось немного виноватым.
– Ладно, Отнынин, проехали. Если мать болеет, то ухаживать за ней – дело святое. Но ты постарайся всё же не спать на моих лекциях, хорошо?
– Хорошо, – проворчал Виктор.
– Да он и сам такой же, как его мать-шизофреничка, – бросил сбоку кто-то из горцев. – Наследственность – штука такая, Валентин Антоныч.
Вскочив, Виктор схватил рюкзак и выбежал из аудитории под дружный хохот однокурсников. Его трясло от гнева. Размахнувшись, он что есть силы швырнул рюкзак в конец коридора и тот покатился вниз по ступенькам. Нахрен всё! Не пойдёт он больше в этот институт! Перед глазами всё плыло, голова слегка кружилась от возмущения.
Может это и правда наследственное?
Дверь кабинета вдруг открылась и оттуда выбежала Журавлёва. Не успел Виктор сообразить, какую стратегию поведения он должен избрать, как девушка уже оказалась рядом с ним.
– Не обращай на них внимания, они все идиоты, – быстро проговорила она, и голос её звучал так, словно она запыхалась. – Здорово ты им про покойников задвинул! Надо будет потом записать, чтобы не забыть. Кстати, – Журавлёва вдруг резко сменила тему, – это ведь ты в Вконтакте “Виктор Бездыханный”?
– Эээ, да, я, – ответил он смущённо, не понимая, откуда однокурсница могла это узнать. – Но…
– Стихи у тебя классные, – глаза Журавлёвой восторженно заблестели, и Виктор вдруг понял, что она не врёт и что его стихи, которые он выкладывал в Вконтакте под псевдонимом “Бездыханный”, действительно ей нравятся. Он впервые посмотрел на однокурсницу с интересом. Черноволосая, чуть полноватая, с не очень хорошей кожей, она вдруг показалась ему совершенно замечательной, и это его удивило, поскольку обычно он не рассматривал женщин как разумных существ. Возможно, она была так называемой неформалкой, но о её принадлежности к конкретной субкультуре оставалось только догадываться. – Но ты не бойся, я никому твой вконтакт не сдам.
– Эээ… спасибо, – пробормотал озадаченный Виктор. – Но…
– Может, куда-нибудь сходим? – улыбаясь, предложила Журавлёва.
Они немного посидели в кафе, перекусили дешёвыми пирожными с чаем, заплатив каждый за себя. Всё это время Виктору не давало покоя ощущение, будто с ним что-то не так. Что-то неуловимо изменилось с тех пор, как он проснулся во время лекции. Его сознание словно пульсировало, и когда оно вспучивалось, то из глубин памяти поднимались образы иного мира, где остатки человечества жили на каких-то гигантских плотах, но всё это тут же исчезало. Возможно, ему действительно стоило посетить психиатра, а может, просто следовало с кем-то поделиться своими переживаниями. Но с кем? С Журавлёвой?
– Тебя, кстати, как зовут-то? – поинтересовался он, когда они сели за столик. Рюкзак его, к слову, снова был при нём.
Радостная улыбка осветило лицо девушки. Видимо, ей было очень приятно осознавать, что он наконец решил узнать её имя. С ней почти никто не общался из однокурсников (с ним, впрочем, тоже). Два месяца назад девчонки на физкультуре стащили с неё трико вместе с трусиками, но Виктор при этом событии не присутствовал, поскольку от посещения спортзала обычно уклонялся.
– Меня зовут Инна. Очень приятно, вот и познакомились. – Журавлёва хихикнула. – А вообще я некоторые твои стихи наизусть помню. Не веришь?
– Да почему, верю, – смутился Виктор. Такое внимание к своей персоне слегка озадачивало его, хотя в то же время и было чрезвычайно приятным.
– Знаешь, какой мне больше всего нравится? Вот этот.
Её взгляд стал отстранённым, словно был направлен внутрь головы, а не наружу, и она приглушённо заговорила:
Инопланетный наместник
Мудро правит людьми
Живущими на плотах
Посреди бескрайних болот
– Что тебя вдохновило на это? Плоты, болота – какой жуткий антураж. И про загадки там круто. Но я не поняла, а почему на плотах?
– Чтобы не разбежались, – непроизвольно вылетело у Виктора, который в это время сидел как ошпаренный. Он не был уверен, что помнит этот свой стих (почему-то собственное прошлое казалось ему каким-то размазанным, нерезким), но все эти образы один в один совпадали с его сегодняшним сном, который он увидел во время лекции и который тщетно пытался вспомнить. Воспоминания эти были словно пузыри на поверхности манной каши – они всплывали, раздувались, тут же лопались, и снова всплывали, раздувались и снова лопались, и так далее.
– Экзарх… – прохрипел Виктор, наваливаясь грудью на стол. Близкие воспоминания о подлинной жизни давили на него словно тяжёлый пресс. Он был как Атлант, которому хватало сил держать небесный свод, но вот незадача – сама земля под ним начала проседать от тяжести и поэтому его ноги скользили и подгибались. Пузыри воспоминаний в голове то взбухали, то лопались. Мир казался совершенно зыбким, нереальным.
“Наследственность – штука такая”.
От сильнейшей озадаченности Виктор аж открыл рот и откинулся на спинку кресла.
– Ну вот пришёл я, значит, получать загранпаспорт, – громко заговорил какой-то мужчина за соседним столиком.
– Загранпаспорт, – прошептал Виктор, снова наваливаясь на стол. Было в этом слове что-то страшно знакомое, вернее в его первой части, что ли.
Мимо прошествовали двое полицейских. Взгляд юноши вдруг коснулся кобуры на поясе у одного из них.
– Кобура! – озадаченно или даже отчаянно прохрипел он. – Загранпаспорт! Кобура… Загранпаспорт, кобура… – сами собой шептали губы, словно закрепляя эти слова в его основной памяти. Но почему они казались ему такими знакомыми?? Какой во всём этом был смысл??
Внезапно Виктора отпустило, и он понял, каким придурком только что выглядел. Пузыри в голове больше не лопались.
– Не обращай внимания, – сказал он. – Это я новый стих набрасывал, со мной такое бывает, я словно отключаюсь.
– Здорово! – в глазах Журавлёвой блестел совершенно неподдельный восторг.
– Ну что, пойдём в институт? – поинтересовался Виктор. Однокурсница вроде бы была не такой тупой, как остальные, поэтому не стоило её отпугивать.
– Да ну его, этот институт. Там же придурки одни. – Она поморщилась. – Всё равно последняя пара же. Можно пойти ко мне, я тут рядом живу. Чай попьём, рок послушаем, поговорим.
“Ну и денёк!” – подумал озадаченно Виктор. Его ни разу в жизни не приглашали к себе девушки, и он до сих пор был девственником. Впрочем, все эти приземлённые обывательские проблемы мало его волновали не только раньше, но и сейчас, когда однокурсница прямо навязывала ему своё общество и общение. Конечно, у него были знакомые девушки, с которыми он иногда общался вне института, но все они были чьими-то чужими. А идти домой Виктору совершенно не хотелось, ибо там спала одурманенная таблетками мать.
По пути Журавлёва непрерывно болтала, но это фоновая болтовня не ощущалась Виктором как информационная перегрузка, он просто отсеивал практически все смыслы, думая о своём и иногда бросая какие-то общие фразы для поддержания диалога. Со стройки неподалёку тянуло палёной резиной, и Виктор порой недовольно морщился – он с детства терпеть не мог этот запах.
Жила однокурсница в старой девятиэтажке на седьмом этаже. Дома, по её словам, никого не было, а мать и отчим обычно приезжали к семи. И да, действительно, квартира была пуста от других людей, и это порадовало Виктора, поскольку он не очень хотел встречаться с родителями девушки – мало ли что они подумают. И вот они уже сидели в комнате Журавлёвой (она – на диване, а он напротив – в кресле), пили чай с печеньем и разговаривали. Все стены были обклеены фотографиями и плакатами каких-то музыкантов, у стены стояла акустическая гитара. Сам Виктор в рок-музыке не разбирался совершенно и не интересовался ею, но в целом его приятно удивила однокурсница. Он думал, что она намного тупее. Виктору даже захотелось пригласить её в их сталкерский кружок – пару раз в месяц они с приятелями исследовали разные заброшенные объекты. Возможно, Журавлёвой это тоже понравилось бы.
– А “Король и шут” я ненавижу, – яростно говорила девушка. – Потому что они позёры были и говнари, и фанаты у них такие же. То ли дело Кинчев. И “Ария”. А какие книги ты любишь? Я про вампиров люблю, если честно. И чтоб потолще. Мать говорит – с возрастом пройдёт. Она у меня классная, и отчим классный тоже. Программист. – От всей этой болтовни Виктора аж клонило в сон. – Слушай, а что это означало – “загранпаспорт” и “кобура”?
Два этих кодовых слова мгновенно вывели Виктора из состояния полусна и приземлённой обыденности. Журавлёва словно перевела его в другой режим восприятия и теперь смотрела на него мягко и как-то загадочно усмехаясь. “Она всё понимает!” – осенило вдруг Виктора.
И в ту же секунду для него вдруг открылись все смыслы и воспоминания, словно выплеснутые из огромного ведра. Лицо юноши аж перекосило от внутреннего потрясения. Он вспомнил, как ему показалось, абсолютно всё и мгновенно понял, почему Журавлёва на него так многозначительно смотрит и улыбается.
Потому что на самом деле это была вовсе не Журавлёва, а сатурнианский экзарх.
И этот дом был вовсе не рядовой девятиэтажкой.
Наконец-то ему удалось добраться до дворца наместника!
Загран чуть не захлебнулся от величия момента и от осознания смысла всего сущего. Теперь ему стали понятны уклончивые ответы капитана и всех остальных людей, которые когда-либо встречались с экзархом – мол, наместник всегда разный, как Гудвин из старых сказок, и всё зависит от восприятия самого человека, а дворец его – не совсем дворец. Теперь он понял!
– Так ты… вы… – забормотал Кобурец.
А Журавлёва смотрела на него и улыбалась.
Кобурец вскочил с кресла, рухнул перед ней на колени, а затем снова вскочил и заговорил быстро и сбивчиво:
– Я прибыл сюда для того, чтобы показать вам… Извините, что сразу вас не узнал… Меня зовут Загран Кобурец, я дублёр-один из байкальского квартета 52, мы получили карту, и вот я здесь. Сейчас я вам покажу… А вы попробуете угадать, что я вам показываю… Уверен, что вам понравится…
Взволнованный юноша начал торопливо раздеваться. Челюсть у однокурсницы отвисла, но восторг с лица тем не менее не пропадал. Стаскивая брюки, Кобурец чуть не упал, но всё же смог удержать равновесие. Комната в это время плавно меняла свои очертания и расширялась, превращаясь из имитации прошлого в обыденную современность. Теперь они находились в большом тронном зале, а сам юноша стоял непосредственно перед троном, на котором восседал сатурнианский наместник в обличии всё той же Журавлёвой. Ковра на полу больше не было – теперь его сменили кривые доски, взбухшие от вечной влаги. В душе у Кобурца всё кипело и клокотало – даже при всём желании он не смог бы найти слов, чтобы описать свои чувства и обуревающий его восторг. Взгляд экзарха, казалось, намекал на то, что он благоволит аборигену. Сатурнианец действительно не злой, понял Кобурец. Будет очень жаль, если такое доброе, лояльное к землянам существо и правда сместят с его должности.
И вот наконец Кобурец предстал перед экзархом полностью обнажённым.
– А теперь смотрите! – торжественно объявил он.
Чуть присев и растопырив колени, Кобурец задрал голову так, чтобы она располагалась как можно более перпендикулярно относительно торса, и раскрыл рот настолько широко, словно готовился проглотить люстру, висевшую прямо над ним. Затем он заколыхался из стороны в сторону всем телом и задёргал кистями рук. “Надеюсь, я хотя бы немного похож на рыбу”, думал юноша. Но нужно было переходить к основной части акта – отображению рыбьей бездонности, однако он вдруг понял, что испражниться не может – позывы к этому действию у организма напрочь отсутствовали. На Кобурца накатила паника, но на всякий случай он продолжал стоять перед псевдо-Журавлёвой в той же позе и колыхаться – в надежде, что экзарх сможет нащупать разгадку этой пантомимы. “Надеюсь, – думал он в панике, – хотя бы на рыбу я немного похож!”. А вот на то, что он похож на рыбу без дна, надежды было крайне мало… Концепция рыбьего дна осталась непоказанной!
В это время открылась дверь и в комнату заглянула женщина лет сорока – видимо, советница из человеческой расы.
– Смотрю, у тебя гости… – начала она, но тут же замолчала, а улыбка медленно сползла с её лица, уступив место совершенно непонятной гримасе, в которой сплавились воедино и шок, и паника, и брезгливость, и безмерное удивление.
– Рыба без дна! – выкрикнул Кобурец с надрывом, распрямляясь и поворачиваясь к ней, а затем снова к экзарху. – Я – рыба без дна! – выкрикнул он ещё раз и заплакал.
Он всё провалил, всё провалил! Оставалось только надеяться, что наместник проявит к нему милость, – ведь он всё-таки старался! У Виктора было такое ощущение, словно весь мир, а вернее даже не мир, а его восприятие этого мира, катится вниз. Захотелось куда-нибудь спрятаться – например, под стол, и он нырнул туда, как в спасательную капсулу. “А ведь теперь я и в самом деле похож на рыбу без дна! – подумал Виктор, и абсолютный ужас обуял его. – Нет дна, чтобы даже прилечь”. Вернее, он куда-то прилёг, но дна у этой поверхности и в самом деле не имелось, она была бесконечно наклонной, и он медленно сползал по ней из одного восприятия в другое. Загран Кобурец панически завопил, поняв, что становится единым целым с окружающей действительностью, намертво закрепляясь в ней в качестве местного студента. Отныне и навсегда он – Виктор Отнынин. Ему больше никогда не удастся вернуться! А трое его друзей будут казнены…
Кто-то начал хватать его и тянуть – куда-то вниз, в бездну, на дно, в сон, в кошмар, – словно какие-то невидимые кандалы или щупальца сжимали его запястья и щиколотки. Завизжав от ужаса, Виктор принялся что есть силы цепляться за ножки стола руками и ногами, но его всё равно утаскивало вниз вместе со столом. Откуда-то издалека до него доносились вопли существа, когда-то известного как Загран Кобурец, а может и свои собственные.
3.2. Позор: стороннее свидетельство
– Ох, Светка, ты не поверишь, что у нас сегодня дома было… Да нет, ничего не украли, и со здоровьем всё в порядке. Да ты слушай, не перебивай! И не причитай. Короче, прихожу я домой на три часа раньше, а у Инки какой-то парень. Кроссовки в коридоре, музыка играет тихо в её комнате, ну и болтают они там. ДА НЕ ПЕРЕБИВАЙ ТЫ! Ну короче я решила к ним заглянуть поздороваться, ведь интересно же, кого это она к себе наконец привела. Ну, думаю, раз болтают, то ничего страшного не случится, если я к ним загляну. Ну и заглянула. И знаешь, что я там увидела? Нет. НЕТ! Намного хуже! Короче, захожу я, а там, блин, посреди комнаты стоит какой-то пацан и Инке моей стриптиз показывает под эту её “Арию”! Голый! Тощий! Метра два ростом! А она в одежде на диване перед ним сидит и смотрит. ДА! Я клянусь, всё так и было, с чего мне врать-то? Тут не та ситуация, чтобы врать. Да слушай ты дальше, это ещё не всё ведь! Он ко мне поворачивается и кричит: “Я рыба без дна!”, представляешь? Рыба без дна! Ну я понимаю тут же, что Инка, видимо, наркомана какого-то к нам притащила. Тут, короче, он заплакал и под стол забился и давай там ВИЗЖАТЬ. Я дочку спрашиваю, ору на неё: “Это кто такой?? Ты кого к нам притащила??”, а она вдруг тоже как заревёт и такая: “Мама, он сперва нормальным был, это мой однокурсник, я не знаю, что с ним такое!”. Закончилось, в общем, всё тем, что я прямо к нам санитаров из психушки вызвала. Да! Мне уже потом Инка всё нормально рассказала – мол, вроде как подружилась с однокурсником, он стихи пишет, и тоже не от мира всего, как и она. Сходили в кафе после пар и пришли, значит, к нам посидеть, музыку послушать. И ТУТ ЕГО НАКРЫЛО! Без ничего! ДА! Ты бы видела его, Светка! Стоит голый и дёргается влево-вправо, ну типа танец живота, но только вбок туда-сюда, а не вкруговую, и руками дёргает, а глаза остекленевшие. И ВИДЕЛА БЫ ТЫ МЕНЯ В ТОТ МОМЕНТ! Короче, как Инка сказала, у этого парня мать-шизофреничка, ну и он сам удачно дебютировал, похоже. Нашёл удобное место для этого, блин, – словно на нерест к нам приплыл. Хорошо хоть с Инкой ничего не сделал, но он впрочем и не смог бы, наверное, – член вот такой вот малюсенький, как напёрсточек, клянусь; я не знала, смеяться или плакать. НЕТ, Я ВИДЕО НЕ СНЯЛА! И ДАЖЕ ФОТОГРАФИЙ НЕ СДЕЛАЛА. Суть вообще не в этом. СЛУШАЙ ДАЛЬШЕ! Короче, тут я понимаю, что мне его надо как-то удалять из квартиры-то, причём немедленно, но как? Наклоняюсь под стол, ору на него, ноль эффекта, я потом аж начала увещевать, упрашивать его, понимаешь, ну чтобы выманить, но всё равно не вылезает. Хоть мне и трогать его противно было, но мы с Инкой вцепились в него и давай тащить из-под стола за руку и за ногу, а он в ножки стола вцепился и верещит на весь дом, словно мы его режем натурально. Это наверное и в соседних подъездах слышно было, завтра весь дом это обсуждать будет. Короче, тут я отцепилась от него, потому что нам вдвоём его всё равно не вытащить было, да и трогать противно, и пошла вызывать бригаду. Сразу предупредила их, что пациент крайне буйный и, эээ, нестабильный. А в фоне этот дебил всё орёт как резаный, а Инка ревёт; в общем, я уверена, что та тётка, которая звонок принимала, оценила уровень проблемы верно. Короче, примерно через полчаса приезжают наконец два пацана, а соседи из дверей уже выглядывают. Ну крепких таких пацана лет по двадцать пять, а в руках, ты не поверишь, верёвки какие-то и смирительная рубашка, ну как в кино! И саквояж с лекарствами. “Вызывали? – спрашивают. – Где пациент?” “Пациент, – говорю, – там; временно успокоился. Заходите, можете даже не разуваться”, – хотя у нас тут и ковры, но тут уже не до ковров, сама понимаешь, лишь бы этого придурка побыстрее увезли. Ну в общем это уже почти конец истории, никакого шокирующего эпилога не будет. Поставили они ему какой-то укол, упаковали, быстро составили документы какие-то, которые я подписала, и уехали. Может, потом мне показания какие-то давать придётся, не знаю. Понятия не имею, что с ним дальше будет. Инка до сих пор ревёт, я даже ругать её не хочу, потому что она в целом не виновата. Считай, первый парень у неё – и такое. Но она уже к нему в больницу идти планирует завтра, прикинь, – типа навещать. Сашка ещё не пришёл, нет. Думаю, он оценит эту историю по достоинству, ха-ха.
3.3. Позор: просветление
– Вы не понимаете, – вяло бормотал Виктор, пока два санитара под руки тащили его к лифту сквозь строй любознательных соседей. Ужаса и паники он больше не испытывал – только опустошение, полное опустошение. – Я из будущего к вам попал, мне нужно назад вернуться! Пускай и с плохими новостями. Иначе…
– Иначе что? – ухмыльнулся один из санитаров, проталкивая его в лифт. – Мир погибнет?
– Да вы не поняли!
– Ну конечно, куда нам.
– Мир-то может и не погибнет, а вот… – пробормотал Виктор задумчиво и замолчал.
Молчал он и когда его конвоировали от лифта к машине, и когда заботливо усадили на мягкое сиденье спиной к боковому окну. Сидеть было не очень удобно, но забраться на сиденье с ногами, как на привычный насест, у него не получилось. Санитары озадаченно фыркали, наблюдая за этими странными, с их точки зрения, действиями. Виктора рассмешил тот нелепый вопрос про гибель мира. Нет, думал он, мир не погибнет, мир давно уже погиб к тому времени. Кобурец устало прикрыл глаза, однако тут же вскинул голову, вспомнив слова капитана: “Ни при каких обстоятельствах тебе нельзя засыпать до тех пор, пока не вернёшься. Если ты заснул – то всё, нам крышка”.
– Только не давайте мне снотворного или чего-то в этом роде, – бросил он в салон. – Мне нельзя засыпать. Моих друзей могут казнить, если я не вернусь. Не верите?
– Ну почему, верим, – закивал санитар.
– Эдик, не издевайся над пацаном, – проворчал его напарник. – Не подыгрывай ему.
– У меня даже их фотография с собой есть, – вспомнил вдруг Виктор. – Когда вы их увидите, то сразу поймёте, что я говорю правду. – Он задёргал руками, чтобы достать снимок, но смирительная рубашка, завязанная за спиной, не позволила ему сделать это. К тому же до него дошло, что его одежда почему-то находится в большом пакете, стоящим справа от санитаров, а значит под смирительной рубашкой он совершенно голый. Скандал, который он устроил в квартире однокурсницы, казался очень далёким и улавливался в памяти весьма смутно. – Достаньте мой пиджак и поищите во внутреннем кармане. Там весь наш байкальский квартет.
– Ну что ж, всё равно ехать долго, так что давай посмотрим на твой квартет, если он там и правда есть, – хохотнул санитар Эдик. Его напарник отреагировал на это неодобрительным цыканьем, но промолчал. Он был каким-то чересчур задумчивым. – Хм, вроде пусто там, – сказал он чуть позже, когда вытащил руку из глубин пиджака.
– Этого не может быть! – внутри у Виктора всё похолодело. – Я точно помню, как утром…
– А, стоп, подожди, я во втором кармане не посмотрел. Ага, есть!
– Нашли? – оживился Виктор. Его забавляло это новое двухуровневое зрение – он одновременно воспринимал себя и как студента из прошлого, которого считают обыкновенным сумасшедшим, и как Заграна Кобурца, дублёра капитана из далёкого будущего, из тех тёмных времён, когда вся Земля будет находиться под игом сатурнианцев. “Для меня ваш нелепый мир – это всего лишь глубокое прошлое”, – думал Виктор Кобурец / Загран Отнынин, с презрением и даже сочувствием глядя на санитаров. И в то же время он немного завидовал им, живущим буквально на краю пропасти, но ещё не подозревающих о том, что почва под их ногами скоро может обрушиться. Было понятно, что санитары ему не верят и что в больнице ему поставят, скорее всего, тот же диагноз, что и матери, но это больше забавляло, чем пугало. Может и мать, осенило вдруг Виктора, не больна на самом деле. Может, она тоже из застрявших здесь квартетных. Ему вдруг вспомнились её бесконечные предостережения о вторжении инопланетян, в которые никто не верил, включая его самого, и он радостно расхохотался. Так вот, оказывается, как обстояли дела на самом деле!
– Ха, посмотри, – удивлённо проворчал санитар, протягивая фото своему напарнику.
– Я – справа, – вставил Кобурец.
Второй санитар озадаченно ухнул.
– Эй, парень, это вы на спектакле каком-то или где? – спросил он. – Ну и рожи у вас! Вы глиной какой-то измазались, что ли? Как будто из-под земли вылезли или из болота. Или как в этом, как его, в “Безумном Максе”.
Машина быстро мчалась вперёд, в ад, иногда останавливаясь на светофорах. Сирену водитель не включил – видимо, ситуация была не экстренной. Никто ведь не умирал, в конце концов. Его лица Виктор до сих пор не увидел – водитель был настолько занят своей работой, что ни разу даже не обернулся в салон. А может, у него вообще не было лица.
– У старика этого словно камень в лоб вставили, – бормотал второй санитар. – Неплохой гримёр у вас там. Это театральный кружок? Блин, бумага какая-то странная.
– А может это вообще диггеры. Мне показалось, что у того мужика фонарик на лбу, а не камень.
– Это третий глаз, – пояснил Виктор. – Его вставляют избранным капитанам в качестве приза.
Санитары недоверчиво переглянулись.
– А баба эта – твоя? – санитар Эдик хохотнул.
– Моя? – удивился Виктор. Он, как Загран Кобурец, никогда не задумывался о том, что женщина может быть не общей. – Нет, она не моя, хм. – Загран попытался представить, каково это – полностью и единолично владеть Изнанкиной, но так и не смог постичь данной концепции.
Внезапно он начал принюхиваться.
– Палёной резиной воняет, да? – он снова шевельнул ноздрями. Этот запах всегда вселял в него тревогу, ибо для байкальцев он означал приход неизбежного, был этакой предэшафотной зарницей. Что-то приближалось к ним, или точнее к нему. Он на всякий случай посмотрел по сторонам – не видно ли за окнами медуз-телепатов? Но нет, вокруг по-прежнему был тот же самый мир прошлого. Никаких признаков настоящего.
Санитар Эдик тоже задвигал ноздрями, делая вид, что принюхивается. Напарник недовольно поморщился. Он по-прежнему рассматривал фотографию, и та явно удивляла его.
– Только не давайте мне спать, – взволнованно продолжал Виктор. – Пока я не выберусь, я не должен спать.
– Может, ты хотел сказать “не будите”? – хихикнул Эдик.
– Что? – не понял Виктор. Почему-то ему вдруг стало страшно. Запах палёной резины усилился.
– Ну ты ведь давно уже спишь.
– Эдик! – предупредительно и с осуждением в голосе воскликнул второй санитар.
Но было уже поздно – воспоминания рухнули на Кобурца как гильотина.
– Так я… я заснул??
Перед глазами всё поплыло, спина под смирительной рубашкой вспотела. Значит, Журавлёва – не экзарх! Это обычная девушка из земного прошлого! Святой Мейдаров, спаси и помилуй, он всё-таки заснул… Заснул на обратном пути, когда уже возвращался сквозь медузий катер назад на пятьдесят второй плот, успешно выполнив миссию. Так вот почему он не смог испражниться в квартире однокурсницы – потому что он совсем недавно это уже сделал! Кобурец хотел схватиться за голову или спрятать лицо в ладони, одолеваемый ощущением безграничного позора, но руки были связаны за спиной, а эмоции как-то нужно было выразить, и поэтому он снова начал орать, напрочь снеся заслон, искусственно возведённый транквилизаторами. Загран видел испуг на лице санитара Эдика, видел гнев на лице его напарника, и в панике закрыл глаза, чтобы спрятаться от внешнего мира во внутреннем, но там было ещё хуже – перед ним как живые стояли капитан, Изнанкина и Назаров и с осуждением глядели на него. “Ты предал нас, – словно говорили они. – Из-за тебя нас завтра казнят”. Какой позор, какой позор… Ну почему он не вспомнил о фотографии раньше?? Ведь если бы он вспомнил о ней сразу, ещё в институте, и посмотрел на неё, то не забыл бы своих друзей и не погрузился бы в сон так глубоко. “Не забывай о нас, Загран”, звучал в его ушах голос Назарова. Но, увы, он забыл. Их квартет существовал целых четыре года, и вот пожалуйста – дебют дублёра обернулся полнейшим провалом.
А ведь с каким триумфом в душе он возвращался назад…
2. Триумф
Вместо потолка у дворца было звёздное небо, но какое-то чужое, незнакомое. Экзарх напоминал огромную бочку с щупальцами, усыпанную сотнями глаз, и имел весьма расплывчатые контуры, словно находился в двух измерениях одновременно. Загран не был уверен, что он правильно понимает эмоции наместника, но в целом тот вёл себя так, словно восхищён его пантомимой. Кобурец немного обучался сатурнианскому языку жестов в школе, а с помощью специального импланта, полученного в роддоме, мог видеть и эмоциональный спектр, исходящий от инопланетян, но правда до сих пор не научился правильно его истолковывать…
При помощи специальной жилы к наместнику была подключена переводчица, представившаяся Заграну как Васиба, – видоизменённая самка человека, которая могла понимать язык пришельцев и передавать их слова рабам. Квартетные ненавидели переводчиков и при случае пытались как-то унизить их за сотрудничество с захватчиком. Но, конечно, никто не считал переводчиков главными предателями расы – они, скорее, тоже были жертвами, но просто им удалось лучше приспособиться. А вот что касается опричников из числа людей – тех ненавидели даже переводчики. Порой опричников находили убитыми, порой – искалеченными. Иногда партизаны совершали дерзкие попытки убить какого-нибудь наместника или его сановников-медуз, но им редко удавалось добраться с оружием даже до пред-дворцовых земель. Дальше всех в этом зашёл Борис Мейдаров из тридцать второго квартета сто лет назад, когда охрана экзархов ещё была не такой совершенной: он пронёс во дворец самодельную взрывчатку, но при попытке взорвать правителя, увы, подорвался сам. Всех квартетных, тогда ещё немногочисленных, потом заставили есть его мясо, думая, что это – самое сильное унижение и оскорбление для оппозиционеров, но наоборот, земляне совершили этот акт с гордостью и достоинством, таким образом сакрализировав погибшего героя. И хотя сам Кобурец, конечно, в те времена ещё не родился (и даже родителей его ещё не существовало), имя Бориса Мейдарова он произносил всегда с придыханием, хотя, если честно, это больше была дань традициям, чем искреннее следование Его заветам. Впрочем, квартет Кобурца обычно стоял в стороне от всяких оппозиционных настроений, да и с каждым днём партизан или простых комнатных оппозиционеров становилось всё меньше и меньше. У землян просто не было шансов убить экзарха или хотя бы медузу-сановника (как выяснилось полвека назад, сатурнианцы были частично виртуальны), а если бы кому-то и удалось это сделать, человечество ничего не выиграло бы. На место убитого прислали бы нового, а многих людей казнили бы – и как пособников террористов, и просто в назидание остальным. Сам Кобурец относился к тому поколению, которое уже свыклось с рабским положением и воспринимало его почти как должное, а миролюбивый местный правитель дополнительно способствовал лояльному мышлению. Немногочисленные байкальские оппозиционеры смотрели на квартетных с презрением, а те на них – с сочувствием. Перебежчики из Европы, которым удавалось пробраться в Байкальский округ, рассказывали страшные вещи, и возможно, что там существование оппозиции было более оправдано, но здесь оно не имело никакого смысла.
– Это какая-то рыба? – спросила переводчица. – Его Величество Страторакс уверен, что это рыба, но он не может понять, почему она вертикальная и в чём смысл твоей дефекации. Говорит, сто баллов даёт вам за рыбу, если он угадал. Имей в виду, двадцать процентов с этой суммы – комиссия за мою работу. Спишется автоматически. Кстати, ты можешь одеться. Но это ведь не просто рыба, так? – Она вернулась к основной теме. – Его Величество Страторакс пока не смог уловить нечто главное?
Раскрасневшийся от восторга, Загран кивнул. Целых сто баллов! Даже после вычета комиссии эта сумма будет немаленькой! Вот это успех! Можно будет купить собственный телевизор в каюту и даже сдавать его в аренду другим квартетным. Ему хотелось пасть перед добрым наместником на колени, но наверное лучше было сделать это чуть позже и в стороне от собственных испражнений. Переводчица издавала булькающие звуки, закачивая перевод в сатурнианца; соединительная жила при этом мерцала красным и синим. Экзарх задумчиво посинел. Перед ним в специальном шаре транслировалась запись заграновского выступления, он пересматривал её снова и снова, пытаясь постичь смысл этой пантомимы. Кобурец в это время торопливо натягивал грязный мундир, доставшийся ему от отца.
Жила заморгала зелёным.
– Он спрашивает, не бездонная ли это рыба?
Кобурец поразился смекалке экзарха. Угадать со второй попытки такую сложную пантомиму! Вот это мозг! У него аж дыхание перехватило. Улыбаясь, Кобурец гордо кивнул и добавил:
– Это была “рыба без дна”, но, впрочем, бездонная рыба – это то же самое.
Жила снова замерцала красным и синим. Щупальца инопланетного правителя восторженно заколыхались, его контуры становились то очень резкими, то очень тусклыми, цветность быстро менялась.
– Он крайне восхищён, – прошептала переводчица. – Я редко видела его настолько довольным.
Жила заморгала зелёным.
– Его Величество Страторакс говорит… Говорит, что вы получаете ещё триста баллов, а также бонусную лицензию на бессмертие, действующую в течение года. А теперь поклонись.
Загран послушно рухнул на колени – не только подчиняясь требованию, но и совершенно искренне. Он был ошеломлён добротой экзарха. Четыреста баллов! Бессмертие на год! Теперь даже если их квартет провалит пантомиму, они не будут казнены! Нельзя допустить, чтобы такого замечательного правителя сместили! И нельзя допустить, чтобы эти придурки-партизаны устраивали в его вотчине свои диверсии…
– Ты можешь идти, – сказала переводчица. – Бонус и баллы будут активированы при распечатывании каюты, тогда же спишется и моя комиссия. Его Величество Страторакс желает тебе счастливого пути. Он… он говорит, что хотел бы побеседовать с тобой в другой обстановке, и искренне сожалеет, что это невозможно. Всё, иди. Я провожу тебя до шлюза.
Они направились к выходу из дворца. Краем глаза Кобурец отметил, что экзарх до сих пор пересматривает его пантомиму. Чёрт возьми, это было так приятно осознавать!
– Будь осторожен, квартетный, – шепнула ему переводчица, когда они остановились у медузьего катера. Глаза у неё чуть слезились – видимо, даже у переводчиков условия для жизни были далеко не идеальными. – Голоса в стенах не слушай, а лучше вообще заткни чем-нибудь уши. Иди быстро и не вздумай прилечь, даже если устанешь. Его Величество Страторакс не одобряет автоказни, но от него мало что зависит на самом деле. Он и так старается сделать всё возможное, чтобы помочь нам. Но он всего лишь наместник, не более. Ну, иди же к своим друзьям, иди. – Переводчица ласково погладила его запястье.
Загран Кобурец поцеловал её в лоб и шагнул в коридор. Яркий свет снова ослепил его, и он провалился в него, как в сон.
февраль 2020