← На сайт · Все тексты

Алексей Шведов

ПЕРЕСАДКА В АВГИЕВСКЕ

Часть 1. Снаружи

0. Ещё внутри (пролог)

Чтобы добраться из Москвы до базы отдыха “Старая поляна” под Суходелово, Габаритову нужно было сделать пересадку в некоем Авгиевске, районном центре с достаточно оживлённой узловой станцией. Название городка насмешило его ещё в тот день, когда он по рекомендации вокзального диспетчера заказал билеты от Москвы до Авгиевска и от Авгиевска до Суходелово. Было не совсем понятно, для чего советским градоначальникам понадобилось делать столь явную отсылку к древнегреческим мифам, но с другой стороны это могла быть отсылка к чему-то другому – может, к фамилии какого-то героя Великой Отечественной, о котором Габаритов никогда не слышал. Окно между поездами равнялось примерно трём часам, все сиденья в маленьком зале ожидания были заняты, и чтобы хоть чем-то себя развлечь, он прислонился спиной к одной из колонн внутри вокзала, достал смартфон и принялся щёлкать по всяким приложениям, проверяя то почту (писем не было), то Фейсбук, то разные новостные ленты. Лёгкая сумка с вещами, висящая через плечо, никак его не стесняла. Был поздний вечер, в разных углах здания кучковались всякие асоциальные аборигены обоих полов, и они же периодически шастали туда-сюда между пассажирами, выискивая, видимо, жертву или просто тренируя свои врождённые навыки по распознаванию таковой. Как антропологу, Габаритову были интересны подобные явления, но в целом он предпочитал читать о них в научных журналах, а не сталкиваться вживую (хотя такой подход, увы, сложно было назвать научным). Из статей он знал обо всём очень хорошо, теоретически разбираясь почти во всех сферах человеческой жизнедеятельности, но практика как таковая у него во многих вопросах отсутствовала. С представителями различных богом забытых племён и малых народностей ему было легче взаимодействовать, чем с асоциальными “цивилизованными” маргиналами. В какой-то момент оказалось, что одна из таких компаний (три мужчины и женщина), располагавшаяся неподалёку, тоже испытывает к нему некоторый интерес, с его стороны оцениваемый как нежелательный, но тем не менее никакого беспокойства по этому поводу Габаритов не испытывал. Словно некий ангел-хранитель всегда оберегал его от серьёзных проблем. Ему вдруг показалось, что у одного из мужчин из той компании на лице какой-то грим, но тот всё время держался к нему затылком и лишь изредка полубоком, поэтому ничего рассмотреть было толком нельзя. Да и с чего бы на лице у аборигена был какой-то грим, тем более в такой компании. Наверное, дефект освещения, подумал Габаритов.

Иногда он с интересом косился по сторонам. Люди были совершенно разные, одеты по-разному, выглядели по-разному и так далее, и каждый по сути нёс внутри и снаружи себя целый мир. Немного побаливала голова (возможно, от усталости и всех этих метаний по поездам и вокзалам). Габаритов снова зарылся в глубины Фейсбука, но в какой-то момент внезапный голос справа, хриплый и низкий, вырвал его из привычной аналитической сосредоточенности.

– Хороший у тебя телефон, папаша. Дай позвонить, а?

Габаритов оторвался от своего занятия и с удивлением посмотрел на стоявшего рядом с ним человека. Это был один из представителей той подозрительной компании, которая почему-то посматривала его сторону.

– Я не могу вам дать свой телефон, извините, – вежливо произнёс Габаритов. – Знаете, я столько историй читал уже про это, – добавил он простодушно, и тут его прямо-таки понесло: – Как одни люди подходят к другим, просят у них телефон (якобы, позвонить), а потом скрываются с ним. На такой риск я пойти не могу, и речь даже не о том, что мне жалко потерять конкретный аппарат, потому что сам телефон мне не жалко, он дешёвый и довольно-таки старый (скорее всего, вы даже не смогли бы его перепродать, настолько он сейчас неактуален для рынка), а просто у меня там всякие важные телефоны в памяти, так что извините, но нет. Если бы я вас знал – другое дело, но я вас не знаю – и поэтому не могу дать вам телефон.

Видимо, подобные откровения весьма озадачили представителя криминальной субкультуры. Несколько секунд он пребывал в задумчивости, а потом воскликнул:

– Ну мужик, ты даёшь! Ты… ты… А! – махнул он рукой и быстро удалился к друзьям, позабыв даже о своей миссии.

Мягко улыбаясь, Габаритов снова уткнулся в смартфон. Ангел-хранитель в очередной раз прикрыл его своим крылом, защитив от потенциальной угрозы. Многие околокриминальные личности не привыкли к таким прямолинейным дружелюбным речам от намеченной жертвы, и подобная тактика спутывала их собственную тактику. Он ласково посмотрел в их сторону: те о чём-то перешёптывались, в свою очередь косясь на него.

1. Снаружи

Спустя полчаса Габаритов устал стоять и решил выйти подышать воздухом. Был поздний вечер, темнело. На привокзальной площади кипела жизнь; повсюду, словно броуновские молекулы, сновали люди, а за ними сверкали разноцветными огоньками машины, автобусы, троллейбусы, реклама, витрины киосков и магазинов. Кто-то где-то смеялся, кто-то спорил, кто-то просто что-то кому-то рассказывал, откуда-то слева доносилась громкая восточная мелодия (видимо, из какого-то киоска), а откуда-то справа – громкие раскатистые басы (видимо, из чьей-то машины). Бум, бум, бум, бум. Эта трескучая пульсация на фоне блуждающих световых пятен быстро погрузила Габаритова в подобие транса. В ушах всё гудело и звенело. Он ощущал себя антропологом на празднике у аборигенов, принимающим участие в каком-то ритуале. Аборигенов, стоявших, увы, на более низкой ступени развития, чем он или даже чем африканские племена, с которыми когда-то жил Габаритов. Ведь и правда – вместо того, чтобы что-то изучать или создавать (как те же дикари из Африки, имеющие свою мифологию, разработавшие свои способы охоты и так далее), эти люди представляли из себя лишь материал для изучения со стороны. Они ничего не производили, не порождали – они просто функционировали, используя достижения и поведенческие паттерны, придуманные кем-то ещё. Тем не менее, их ритуалы и племенные обычаи были очень интересны Габаритову, и иногда он делал снимок какой-нибудь части привокзальной локации или даже записывал короткое видео, чтобы потом внимательно изучить.

– Хороший у тебя телефон, папаша, – послышался голос сбоку. – Дай позвонить, а?

Габаритов вздрогнул, словно попал в какую-то временную петлю, и дёрнулся, словно зацепившись за склейку, однако декорации оставались прежними, хотя на долю секунды ему и привиделось, будто он опять стоит внутри вокзала, прислонившись к колонне, а рядом с ним ухмыляется тот местный маргинал. Но всё-таки, несмотря на разный антураж, часть событий повторилась, однако раздумывать над этим не было времени.

И тут Габаритов вздрогнул ещё раз, словно временная петля затянулась и исчезла (на какую-то секунду он отметил огромную странность этих своих переживаний и ассоциаций, но раздумывать над ними тоже не было времени): напротив него стоял не тот же самый абориген, который задавал ему этот вопрос в прошлый раз, а другой – тот, который (как ему показалось) был с гримом на лице. И он действительно был с гримом на лице!

С гигантским удивлением Габаритов смотрел на стоявшего рядом человека. Судя по всему, это был мужчина лет тридцати с небольшим, с засаленными русыми волосами, в старой гавайской рубашке, грязных джинсах и уставших от жизни кроссовках. Его лицо покрывал слой белого грима, который, видимо, он не смывал уже очень давно, поскольку тот был скорее серый, чем белый, и въелся в кожу. Для чего был нанесён этот странный макияж на лицо обычного вокзального маргинала, Габаритов боялся даже фантазировать. Может это был уволенный паяц из местного шапито, который запил на несколько недель и забывал стереть грим. А может…

Но раздумывать над всем этим опять-таки не было времени.

Итак, Габаритов смотрел на загримированного аборигена с гигантским удивлением. Тот был выше его примерно на полголовы, а на лице у него, поверх бело-серого грима, плавала немного снисходительная усмешка, слегка подкрашенная помадой. На лбу под серой краской виднелись морщины, так что, может быть, ему было вовсе не тридцать с чем-то, а и все сорок, если не больше. Но почему он задал тот же самый вопрос, что и его криминальный предшественник? Как могло такое произойти? Как объяснить это в рамках законов физики? Простым совпадением? Габаритов недоумевал, но осмыслить всё это просто не успевал. Вопросов почему-то возникало очень много, а ответы на них отсутствовали.

Молчание затягивалось; насмешливый взгляд аборигена тоже, казалось, затягивал. Низкочастотная пульсация справа по-прежнему удерживала мир в состоянии транса. Внезапно Габаритов понял, что происходит и по какой причине, и испытал невероятное облегчение. Скорее всего, та компания просто слышала диалог его друга и намеченной жертвы, и другой её представитель, для чего-то решивший побеседовать с жертвой самостоятельно, видимо, намеренно использовал ту же самую фразу для начала общения, что и его предшественник. Возможно даже, что тот, первый, удивлённо пересказал своим приятелям содержание беседы, дополнительно охарактеризовав его, Габаритова, как, допустим, “странного мужика, который забавно разговаривает”. Да, скорее всего всё было именно так. Но какую же цель преследовал этот человек в гриме?.. Неужели надеялся-таки выпросить телефон? Может быть, они даже заключили пари…

– Я не могу вам дать свой телефон, извините, – вежливо произнёс Габаритов. – Но, наверное, ваш друг вам уже об этом сообщил.

В серых глазах аборигена мелькнуло, как показалось Габаритову, восхищение, и он несколько раз кивнул как бы сам себе, причём очень замедленно. Габаритов воспринял это как молчаливый признак одобрения. Агрессии от мужчины не исходило.

– Если вы задумали какое-то противоправное действие, – продолжал Габаритов, воодушевившись, – то, безусловно, я не хотел бы стать вашей мишенью. Но поскольку вы явно хотите поиметь определённую прибыль с этой акции (а я по понятным причинам не могу отдать вам свой телефон), то я хочу предложить вам сделку.

Мужчина, тоже пребывающий в состоянии некоего транса, всколыхнулся и ожил.

– Ну папаша, ты даёшь, – пробормотал он озадаченно. – Жора нам говорил, что ты странный, а ты не просто странный, а в натуре странный. Нет, папаша, твой телефон мне не нужен. Я чисто за жизнь поговорить с тобой хотел, потому и пошёл за тобой, пока тебе по голове никто не врезал. Но о какой сделке ты базаришь?

– Я антрополог и немножечко этнограф, – быстро заговорил Габаритов, охваченный научным азартом. – Еду на конференцию, и в вашем городе у меня пересадка. И мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, как местному жителю, находящемуся в естественной среде обитания. За это я готов заплатить.

– Ну ты даёшь, папаша! – восхитился загримированный. – Ты нас словно за дикарей каких-то держишь!

Габаритов поразился инстинктивной прозорливости аборигена. Вот так, с ходу, тот как-то понял, что он немало поездил по миру и занимался исследованием диких племён. Габаритов много читал и слышал о том, что преступники хорошо разбираются в поведении людей, но не думал, что настолько. Это был не просто человек, а живой научный прибор типа микроскопа – людоскоп. Возможно, такой партнёр был бы очень полезен в полевых исследованиях, и его стоило бы всё время возить с собой. И пускай он был интеллектуально неразвит или даже недоразвит, его интуицию можно было бы с успехом пустить на пользу мировой науке.

– Я хотел бы сперва сфотографировать вас, – заговорил он взволнованно. – За каждый снимок я могу заплатить… – он на секунду задумался, прикидывая, сколько у него с собой свободных денег, – сто рублей. И отдельно я готов оплатить интервью с вами, поскольку существует ряд вопросов, на которые я хотел бы получить от вас ответы. За ответ на каждый вопрос я готов заплатить, – он снова призадумался на несколько секунд, – по двести рублей. Ну как?

– Ну папаша, ты даёшь! – снова восхитился абориген. – Сотка за фотографию? Две сотки за ответ на вопрос? Интервью – у меня? Ты не прикалываешься? Привет, Серёга, – махнул он рукой кому-то мимо проходящему.

– Я, конечно же, не шучу, – подтвердил Габаритов серьёзность своих намерений.

Мужчина хохотнул.

– Ну тогда я согласен, чего уж! Будет что вспомнить!

Габаритов засуетился вокруг него с телефоном, подбирая нужный ракурс, и наконец сделал пару снимков. Полистал результаты и остался доволен увиденным: даже на маленьком экране смартфона абориген смотрелся просто потрясающе: загримированное лицо на фоне сверкающего огнями ночного города. Какая невероятная фотогеничность! Спрятав телефон в карман, Габаритов извлёк потрёпанный кошелёк, но сразу открывать его не стал, а настороженно посмотрел на стоящего рядом мужчину. Тот снова вошёл в режим людоскопа и – видимо, по лицу и действиям Габаритова поняв ход его мыслей – воскликнул немного обиженно:

– Папаша, да если бы я захотел, ты уже давно бы здесь лежал с проломленным черепом и без кошелька. И без телефона. Собственно, так сразу и планировалась, – усмехнувшись, добавил он, – но ты нас просто сразил. Жора, наверное, до сих пор отойти не может. Гони двести рублей за две фотки. – Он вытянул руку, похожую на давно не мытый ковш экскаватора.

– Извините, – сконфузился Габаритов. Ему стало стыдно от того, что он так нелестно подумал об этом неплохом в общем-то гражданине Российской Федерации. В душе тот был хорошим человеком, просто когда-то ступившим не на ту дорожку, со временем превратившуюся в глубокую колею, и это вынуждало его придерживаться определённого свода правил. Да и его социальное окружение с самого детства было, наверное, не очень хорошим. Неблагополучная семья, и всё такое. Ему явно было не до образования, поскольку почти вся энергия уходила на выживание. Но зачем он нанёс на себя этот грим?? Оставалось надеяться, что всего за двести рублей удастся получить ответ на этот вопрос.

Спрятав первую часть заработка в карман, абориген выжидающе посмотрел на Габаритова.

– Ах да, – спохватился тот. – Позвольте наконец представиться, Андрей Владимирович Габаритов, сотрудник московского института этнологии и антропологии РАН, автор трёх десятков статей (ну, их названия вам, наверное, ни о чём не скажут, простите). А вас как зовут?

Восторженно усмехаясь и как-то недоверчиво потряхивая головой, словно конь, только что вылезший из воды, загримированный мужчина крепко пожал протянутую ему руку и сказал:

– Самбудь, можно просто Сам. Очень приятно, папаша.

На секунду Габаритову показалось, что он ослышался, поскольку имя (имя?) и кличка (кличка?) звучали весьма странновато для здешних мест, однако потом он всё же решил притвориться, что не ослышался. С аборигеном нужно было вести себя очень корректно, чтобы, не дай Бог, не спугнуть.

– Я… можно я включу диктофон? – засуетился он. – Готов платить не повопросно, а поминутно; одна минута – триста рублей. – “Боже мой, запись живой беседы с таким человеком! Меня на руках носить будут!”.

– Да можешь сразу на видео снимать, папаша, я не против! – Самбудь рассмеялся. – Одна минута – пятьсот рублей.

Абориген определённо умел вести торги, и это восхищало.

– Я согласен, – кивнул Габаритов, и тут же подумал, а не оскорбил ли он Самбудя тем, что отказался торговаться. Впрочем, вроде бы тот ничуть не оскорбился, и это было очень хорошо.

Радостно улыбаясь, словно в предвкушении чего грандиозного и великого, Габаритов включил на телефоне камеру. И опешил: на экране смартфона в режиме видеокамеры Самбудь почему-то отображался без грима. Оттуда на Габаритова смотрел обычный стареющий мужчина с плохой кожей и морщинками в уголках глаз.

– Запутался в кнопках, папаша?

Виновато улыбнувшись, антрополог принялся озадаченно тыкать пальцем в разные режимы съёмки, и обрадовался, когда “ночной режим” наконец отобразил всё правильно.

– Представьтесь, пожалуйста, ещё раз, – попросил он торопливо. – Имя, фамилия, возраст, если не сложно. Это чисто для документации, вступление как бы.

Абориген радостно ухмыльнулся в камеру.

– Самбудь, можно просто Сам. Тридцать девять лет мне.

– Вы коренной обитатель этих мест?

– Ээээ… да, папаша, коренной. Вплоть до бабушки вся ветка коренная, – он, казалось, о чём-то задумался.

– А кем, простите за нескромность, вы работаете?

– Работаю? – удивился Самбудь. – Да вот прямо тут, папаша, и работаю.

– Ах, понимаю. Вы, вероятно, имеете в этой точке какой-то особый статус и социальную роль?

– Чего? А, ну да, папаша, статус имею какой-то, – абориген хохотнул. – Играю роль, эээ, дополнительного смотрителя территории. Типа замдиректора.

– Такой высокий статус? – удивился Габаритов.

– Ну бывает и повыше, – снова хохотнул Самбудь.

– А теперь у меня, пожалуй, самый важный вопрос, – быстро заговорил Габаритов, словно опасаясь, что счастье может ускользнуть. – Надеюсь, вы не сочтёте его нескромным, но мне интересно, что означает этот грим на вашем лице. Как я понимаю, вы представитель местной криминальной субкультуры, но я ни разу не видел, чтобы они так красили лица. С чем это связано? Это какой-то символ статуса или что-то личное?

На лицо Самбудя наползла тень глубокой задумчивости. Внезапно откуда-то слева послышался свист, и когда Габаритов повернулся на этот звук, то увидел метрах в десяти компанию Самбудя, яростно подзывающую того к себе. Вот так невезение! Как раз на самом важном месте отвлекли…

– Извини, папаша, мне надо отойти, – Самбудь, казалось, тоже выглядел слегка огорчённым. – У тебя здесь пересадка, как я понимаю? – (Боже мой, вот это интуиция!) – Надолго ты у нас?

– Ещё на пару часов где-то…

– Меня пацаны зовут, но я тебя найду, папаша, лады? – Самбудь по-приятельски положил руку на плечо антрополога. – Потом продолжим это твоё интервью. А если кто наедет на тебя тут, скажи, что меня знаешь, понял? Ну ладно, папаша, до встречи! – и он быстрым шагом направился к друзьям.

Опечаленный Габаритов выключил запись. Почему-то его вдруг охватило предчувствие страшной потери: что, если он никогда больше не увидит этого удивительного человека? Незнакомый город вокруг него сразу стал каким-то зловещим. Теперь Габаритов ощущал себя как былинный богатырь, который подпитывался мощью от родной земли, а вдали от неё превращался в жалкого доходягу. И словно почуяв его внутреннюю трансформацию, рядом тут же нарисовалась пара нетрезвых индивидов лет двадцати в спортивных костюмах не первой свежести.

– Мужик, есть курить? – поинтересовался один.

– Извините, не курю, – как можно более дружелюбно ответил Габаритов.

– Спортсмен, что ли? – уточнил второй.

– Нет, не спортсмен, но просто считаю, что это вредно, да и как-то не нужно в целом. А вообще я антрополог.

Парни озадаченно переглянулись, но их озадаченность всё же была не настолько сильной, чтобы отвлечь их от перехода ко второй фазе контакта.

– Деньги есть? – поинтересовался первый.

В кулаке его друга щёлкнуло и блеснуло что-то металлическое.

Габаритову вдруг стало страшно. Заметив этот страх, аборигены оживились и надвинулись на него вплотную, намереваясь напугать ещё больше. Первый принялся ласково поглаживать его ветровку, подбираясь ко внутреннему карману, а второй, ухмыляясь, смотрел ему прямо в глаза и легонько тыкал в бедро чем-то острым. Габаритов испуганно заозирался, но Самбудя и его друзей поблизости уже не было.

– Ментов высматриваешь? – прохрипел абориген с ножом. – Зря.

– Мужик, не нагнетай, – зашептал его друг. – Нам терять нечего, а тебя жена дома ждёт и дети.

Определённо, в людях они не разбирались; их инстинкты были более примитивными, чем у Самбудя, поскольку тот наверняка бы догадался, что у Габаритова нет детей и жены. Антрополог вдруг испытал страшное облегчение, словно был воздушным шаром, с которого сбросили тонну балласта.

– Ребята, Самбудь бы вашего поведения не одобрил.

Парни насторожились, нажим холодного оружия ослаб.

– Ты знаешь Самбудя? – обеспокоенно спросили они хором, но слегка вразнобой.

– Ну да, только что стояли с ним, беседовали о жизни, но он по делам отошёл.

Трансформация внешности и поведения аборигенов была быстрой и радикальной. Их лица, ещё совсем недавно перекошенные от агрессии, засияли ослепительными улыбками, и, сделав два шага назад, они примирительно выставили перед собой ладони. Дружелюбие, излучаемое ими, выглядело совершенно искренним.

– Брат, да мы ведь прикалываемся просто! – рассмеялся первый. – Просто пошутить решили по-дружески! Увидели, что ты с ним стоишь и что он потом отошёл, и решили пошутить, понимаешь?

– Понимаю, – с усмешкой кивнул Габаритов, чувствуя дополнительный прилив сил.

– Ты только это, – обеспокоенно заговорил второй, – не говори ему, что мы на тебя как бы наехали, пускай и в шутку. Может, неудачная шутка была, согласен, но с кем не бывает.

– Замётано, – согласился Габаритов, никогда не употреблявший такого странного слова, но выбравший его из внутреннего словаря чисто интуитивно.

– Спасибо, спасибо, брат! – забормотали аборигены. – О, менты идут. Ну ладно, мужик, до встречи; ты извини нас, короче, но мы побежали. Пока!

И они скрылись где-то среди такси.

Уверенной походкой к Габаритову приближались два полицейских. Быстро махнув перед ним своими корочками, они остановились напротив, и один из них вдруг потребовал предъявить документы. Ничуть не пугаясь, Габаритов протянул им паспорт. Внимательно изучив его, сотрудники правоохранительных органов вернули документ хозяину, и один из них, тот, что был помоложе и поспортивней, поинтересовался неожиданно грубо:

– С блатными дела крутишь, да, дедок? Что ты забыл у нас в городе вообще? Гастролёр? Вещички им сдавал, или что?

Удивлённый таким поворотом событий, Габаритов, казалось, потерял дар речи.

– Я… я учёный, я тут проездом… – забормотал он, словно оправдываясь. – У меня поезд через два часа.

– Покажи-ка билет свой, учёный! – хохотнул полицейский.

– Пожалуйста… без проблем… – Габаритов сунул руку во внутренний карман куртки, зашарил там рукой, но вдруг замер: билета не было. Внезапно его осенило: билет же в паспорте! Облегчённо улыбаясь, он снова достал паспорт, раскрыл его, однако билета не было и там. Озадаченный антрополог на всякий случай пролистал паспорт дважды и даже заглянул под обложку. Полицейские наблюдали за его действиями со снисходительной усмешкой.

– Всё как и с теми, Паш, – несколько удивлённым тоном произнёс второй страж порядка, сутулый неспортивный мужичок лет сорока с длинными, чуть ли не до колен руками. – Ну я тебе рассказывал. Ты же их не видел ещё сам?

– Сезонная миграция! – хохотнул молодой полицейский.

Ничего не понимающий Габаритов снова принялся обыскивать свои карманы. Увы, билета не было нигде. Как же так?.. Внезапно он застыл с рукой в кармане и прошептал:

– Это вы его вытащили, да?

Полицейские расхохотались.

– Нет, я серьёзно! – воскликнул Габаритов возмущённо. – У меня поезд через два часа, я на научную конференцию еду, как же так!

– Давайте пройдём в отделение и там разберёмся, – предложил молодой полицейский неожиданно миролюбиво. – А вашего билета мы не брали. Посидите у нас, чайку попьёте с остальными, пока мы всё проверим. Если у вас был билет, как вы говорите, то это зарегистрировано и мы это найдём. И вам выдадут новый билет.

– И извините нас за грубость, – дружелюбно улыбнувшись, сказал его напарник. – Мы просто сначала подумали, что вы заодно со Шпалой и Кислым.

– А, вы про тех парней? – пробормотал Габаритов. – Да я просто воздухом подышать вышел, чтобы в вокзале не киснуть, а они подошли, начали что-то требовать, а вас заметили – и убежали. Так что можно сказать, вы меня спасли, – он аж покраснел внутренне от такого вранья.

– Вон оно что. Понятно. Итак, гражданин Габаритов, пройдёмте с нами?

– Ну а что мне ещё остаётся?..

И они направились к вокзалу.

Часть вторая. Внутри

1. Внутри (а)

Шествуя с полицейскими через вокзал, Габаритов чувствовал себя словно под конвоем. Казалось, взгляды всех посетителей вокзала направлены на него: сочувствующие, снисходительные, насмехающиеся. Чрезмерно яркое освещение (Ну зачем так ярко?.. Это же сколько лишних киловатт нагорает?) заставляло Габаритова щуриться и опускать глаза в пол. Но наконец эта пытка светом и массовым вниманием, слава Богу, закончилась. Они свернули в какой-то тёмный коридорчик и оказались перед дверью в железнодорожное отделение полиции. Ослепительно улыбаясь, молодой полицейский отворил дверь и взмахнул рукой, приглашая дорогого гостя войти. Глубоко и печально вздохнув и выдохнув, Габаритов сделал несколько шагов вперёд и застыл на месте, потрясённый увиденным.

На стульях, расположенных у стены напротив широкого письменного стола (из-за которого вырастал огромный усатый полицейский), сидели Пичугин, доцент кафедры антропологии биологического факультета МГУ, Исабеков, знаменитый казахский этнограф, и Чучумашева, этолог-любительница из Перми. Габаритов удивлённо уставился на них.

– Здрасте, Андрей Владимирович, – одарив вошедшего своей обычной тёплой улыбкой, сказал Исабеков. – Теперь и вы здесь? Добро пожаловать.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Габаритов. – Здравствуйте и вам всем, да. И давно вы тут? Ничего не понимаю! Вас-то за что задержали? У вас тоже пересадка?

– Этонас Христофорович, ещё одного учёного привели, – тем временем обратился молодой полицейский к усатому хозяину отделения, сидящему за столом.

Мужчина со странным именем (видимо, это было характерно для данных мест) выглядел усталым; глубочайшая озадаченность, казалось, вросла в его лицо, намертво закрепившись над кожей, словно опять-таки грим, но только не в виде краски, а как эмоция, в результате каких-то обстоятельств разросшаяся до бесконечного когнитивного переживания. Всё это воспринималось так ярко, что Габаритову даже показалось, будто ему стало доступно считывание человеческих аур. “А что, если, – подумал вдруг он, вспоминая об отсутствии грима на лице Самбудя в разных режимах видеокамеры, – я видел на его лице не грим, а какую-то особенность характера?”. Подобная антинаучная мысль несколько напугала его, и он предпочёл от неё абстрагироваться.

– Ещё одного? – устало, но грозно уточнил хозяин отделения. Ему было чуть больше пятидесяти, он был полноват и имел небольшую залысину среди лёгкой седины. – Вы что, какой-то секретный план по их задержанию выполняете? Откуда они тут вообще берутся в таком количестве? – пробормотал он себе под нос.

– Да мы же вам объясняли, – голос Чучумашевой от волнения звучал немного повизгивающе, – мы едем под Суходелово на научную конференцию, и у нас в вашем городе пересадка. На каком основании вы нас тут держите как преступников? У нас поезд скоро, я требую немедленно нас отпустить!

Этонас Христофорович озадаченно поскрёб шею чуть ниже затылка.

– А у вас тоже пересадка? – поинтересовался он у вновь прибывшего.

– Да, но…

– А билета у вас с собой тоже нет?

– Билета нет! – выкрикнул Габаритов. Сделав шаг к столу, он только собрался продолжить речь, как усатый полицейский негрубо, как бы походя, осадил его:

– Сядьте и не маячьте. Мне нужно подумать.

Молодой полицейский негрубо, но настойчиво взял Габаритова под локоть и подвёл его к пустующему стулу рядом с Чучумашевой. Антрополог озадаченно присел. Казалось, всеобщая озадаченность была не просто эмоцией, переживаемой ими всеми, а постоянным атрибутом кабинета, этакой фиксированный эмоциональной декорацией. Как понимать “билета тоже нет”? Неужели все его знакомые тоже где-то потеряли билеты? Как странно…

– Давайте рассуждать вслух, – сказал наконец Этонас Христофорович, но когда все учёные и даже полицейские наперебой загалдели, он властно добавил: – Имелось в виду, что рассуждать вслух буду я. А вы молчите.

Когда в кабинете снова наступила тишина, он продолжил:

– Итак, один безбилетный учёный – это нормально и объяснимо. Два безбилетных учёных – это странно, но всё-таки допустимо. Три безбилетных учёных – это уже подозрительно. Но четыре – ни в какие рамки не лезет.

– Ни в какие рамки не лезет, босс, – согласился длиннорукий полицейский.

Этонас Христофорович сфокусировал на нём свой суровый взгляд и после десятисекундной паузы возобновил монолог:

– Вот смотрю я на тебя, Итакдалий, и сразу становится очевидным: человек произошёл от обезьяны. Боже мой, да распрямись же, ты ведь полицейский, а не бабка престарелая, зачем ты горбишься, как Квазимодо? И щетина из тебя лезет, как из дикобраза. Но проблема даже не в этом. Какой я тебе “босс”? Что ещё за американские словечки? Запомни, я тебе не босс, я – начальник. Чувствуешь разницу?

– Да, босс… начальник, разницу чувствую.

– То-то же. Завтра чтоб побрился и распрямился. Итак, вопрос в том, что мне с вами делать, – повернулся он в сторону учёных.

– Отпустить! Отпустить! – загомонили те.

Полицейский властно махнул рукой, снова призывая всех к молчанию. Габаритов в это время огляделся, изучая помещение. Особое его внимание привлекала небольшая клетка в самой глубине кабинета (где было довольно сумрачно, поскольку одна лампа в том месте перегорела, а другая мигала) – краткосрочный изолятор для особо опасных задержанных, судя по всему. Точнее, это была не совсем клетка, как показалось Габаритову сначала, а скорее другая часть пространства, исполняющая ту же роль – клетки – и отгороженная от кабинета толстым тонированным стеклом. Возможно, там был заперт какой-то преступник, потому что иногда казалось, будто внутри кто-то двигается, но в то же время гарантировать подлинность своих наблюдений Габаритов не мог. Удивлённо покачав головой, он вернул своё внимание к усатому начальнику местных стражей порядка.

– Вопрос в том, – повторил тот, – что мне с вами делать. Не перебивайте. Вы все не местные, вы все якобы учёные, у вас у всех тут якобы пересадка, и у вас у всех при этом нет билетов. Если бы не последнее обстоятельство (и если бы не ваше количество), в этом не было бы ничего странного, но поскольку всё обстоит так, как обстоит, то странным является всё. Да, вы не обычные преступники, это я понимаю и с этим не спорю. Но вы все – явно люди с образованием, это видно и по вашим лицам, и по манере вашей речи. Итак, что могут делать в нашем городе несколько образованных людей на вокзале в ночное время и – внимание! – с одной легендой? Вывод тут напрашивается только один: вы диверсанты или террористы.

Учёные повскакивали со своих стульев и принялись возмущённо кричать, протестуя против такого дикого обвинения. Этонас Христофорович замахал руками, призывая их к порядку. Когда все наконец успокоились и сели, он хотел было заговорить снова, но в зародившуюся паузу тут же вклинилась Чучумашева. Эта полуистеричная рыжая женщина, педагог по образованию, не очень нравилась Габаритову как человек, однако как этолог, пускай и доморощенный, она была на высоте, и даже сама Бутовская однажды советовалась с ней по какому-то вопросу (а может, это был миф, запущенный самой Чучумашевой).

– Это всё бред какой-то! Мы учёные, мы не диверсанты и не террористы! – её голос звучал всё выше и выше с каждой фразой, и казалось, ещё немного – и он превратится в высокочастотный писк, подобный комариному. – Почему вы тянете время? Почему не наводите о нас справки? Да хотя бы в интернете про нас поищите, мы все там упоминаемся в разных статьях!

– Интернет нам отключили за неуплату, – хмуро, но с сарказмом вставил молодой полицейский.

– А ну-ка иди сюда, Материнский! – рявкнул начальник, и когда подчинённый подбежал к столу, прямо при учёных принялся его отчитывать. – Ты зачем такие тайны разглашаешь перед непонятно кем? У тебя язык как помело. Может они сюда засланы, чтобы компромат какой-то на нашу страну собирать, а ты им – про неуплату за интернет в полицейском участке. Ты соображаешь вообще что ты делаешь?

– Извините, товарищ начальник, не подумал.

– Вот то-то и оно – “не подумал”. Но сделал. А полицейский должен даже не сперва думать, а потом делать, а одновременно – и думать, и делать, и чтобы мысли с делом не расходились ни на микрон. Полная синхронизация мыслей, слов и дел. Ты меня понял? Понял свою ошибку?

– Так точно, товарищ начальник, ошибку осознал, исправлюсь.

– То-то же. Представляю, что бы вы с напарником могли натворить, если бы я за вами не следил и не давал полезные наставления. Итак, – он устремил грозный взгляд на Габаритова, – вы новенький. Можно паспорт ваш изучить? Материнский, подай! – приказал он.

Спустя несколько секунд паспорт Габаритова уже находился в его руках, подвергаясь пристальному изучению. Иногда губы полицейского беззвучно шевелились. Наконец он распрямился (“Материнский, верни паспорт!”) и произнёс:

– Ну что ж, Андрей Владимирович из Москвы, добро пожаловать в наше уютное отделение. – Его подчинённые негромко хохотнули. – Итак, я хотел бы услышать вашу историю. Уверен, она ничем не будет отличаться от фальшивок ваших коллег, но выслушаю с интересом.

– Я антрополог, еду на научную конференцию под Суходелово. Приехал сюда на поезде № 57 два часа назад. Через полтора часа я должен покинуть ваш город на поезде № 36.

– А билет вы где-то потеряли, как я понял? – имитируя сочувствие, поинтересовался полицейский.

– Сейчас поищу его ещё раз, минутку! – Габаритов снова принялся обшаривать карманы, а под конец даже перерыл и содержимое своей сумки, но всё зря – билета по-прежнему нигде не было. Он виновато посмотрел на Этонаса Христофоровича и помотал головой.

– А при каких, позвольте поинтересоваться, обстоятельствах вы заметили отсутствие билета, уважаемый Андрей Владимирович?

Габаритов посмотрел по сторонам, коснулся взглядом обоих патрульных. Неужели они и правда вытащили из паспорта его билет? Но зачем? Чтобы задержать? Но, опять-таки, для чего?..

Выслушав его показания, Этонас Христофорович озадаченно поскрёб шею в очередной раз.

– То есть вы хотите сказать, – уточнил он, – что это мои сотрудники украли ваш билет, когда осматривали ваш паспорт, уважаемый Андрей Владимирович?

– Я так не говорил, – нахмурился Габаритов. – Я просто сказал, что билет был у меня в паспорте, а после того, как ваши сотрудники его осмотрели, билет из паспорта исчез. Заметил я это именно тогда. Объяснение напрашивается только одно, и вы сами его озвучили.

Усатый владелец кабинета посмотрел на патрульных с показной суровостью. Те развели руками: мол, мы ни при чём.

– Хочу напомнить, – внезапно поднялся со своего места этнограф Исабеков, – что мой билет исчез при аналогичных обстоятельствах, и что один из этих полицейских, – он указал на длиннорукого Итакдалия, – тоже там присутствовал. Я настаиваю на его обыске.

– Мой билет тоже пропал после того, как полицейские осмотрели мой паспорт! – взвизгнула Чучумашева.

– И мой, – усмехнулся доцент Пичугин.

– Ну это уже вообще какой-то абсурд, – устало произнёс начальник отделения.– Даже если допустить, что мои сотрудники крадут паспорта у пассажиров, то почему они украли их именно у вас, и ни у кого больше? Почему здесь не сидят сейчас вместе с вами представители других профессий? Почему здесь нет простых пассажиров, а есть только те, у которых пересадка? Для чего моим ребятам красть именно ваши паспорта? Я предлагаю вам напрячь свою память и вспомнить, что было до того, как вы предъявили документы. Я предполагаю, что ваши билеты исчезли гораздо раньше.

– Господин начальник… – начал Материнский, но Этонас Христофорович перебил его:

– Материнский, запомни: “господа” – в Америке. Вы с напарником сговорились, что ли? Какой я тебе господин? Ты бы ещё сказал: “господь начальник” – уверен, у тебя ума бы хватило. Запомни же, Материнский: я, как максимум, “товарищ начальник”, но лучше всего обращаться ко мне по имени-отчеству. А теперь продолжай. Уверен, ты хотел сделать очень ценное замечание по существу.

– Гос… Тов… Товарищ Этонас Христофорович, – забормотал полицейский. – У меня есть одно замечание по поводу последнего задержанного. Про остальных я ничего сказать не могу, так как в их задержании не участвовал, но когда мы решили проверить документы у этого гражданина, он на привокзальной площади беседовал со Шпалой и Кислым, которых мы удачно спугнули.

– Со Шпалой и Кислым? – поднял брови начальник. – Это уже интереснее. Что ж, полагаю, именно они и украли ваш билет, уважаемый Андрей Владимирович.

– Но зачем им мой билет?? – озадаченно воскликнул Габаритов, одновременно с этим вспоминая, как надвигались на него те двое и как поглаживали его куртку. – Какой им от него толк? Почему они тогда не взяли паспорт или деньги? И почему я не заметил самого факта кражи?

– Что касается мотивации, то Кислый часто делает это на спор. А относительно последнего вашего вопроса, – Этонас Христофорович задумчиво поскрёб подбородок, – увы, Кислый – это вокзальный карманник очень высокого класса. Однажды он даже украл аккумулятор из телефона пассажира, а у вас – всего лишь какой-то билет. В общем, конкретно ваши обвинения моих сотрудников в краже суть голословны, особенно учитывая ваше близкое знакомство с Кислым. А что касается вас, – он перевёл взгляд на остальных учёных, – то теперь мне хотелось бы услышать, что было и с вами до того, как мои сотрудники осмотрели ваши паспорта. Может, вы с кем-то разговаривали и до них?

Наступила короткая пауза. Наконец раздался голос Исабекова:

– Когда я выходил курить, ко мне подходили два молодых человека в спортивных костюмах и пытались завязать диалог на тему, не представляющую для меня никакого интереса. Я как мог донёс им своё мнение насчёт этого, и они в конце концов удалились, но пришлось, эээ, пожертвовать парой сигарет. Один из них, как мне показалось, был с холодным оружием, которое он, впрочем, не демонстрировал открыто.

– Шпала, – сказал Материнский.

– И Кислый, – кивнул Этонас Христофорович. – Что ж, с вами тоже всё ясно, уважаемый как-вас-там.

– Так может вам стоит привести сюда этих двух рецидивистов и убедить их вернуть наши билеты, если всё так просто? – поинтересовался Исабеков.

– Самое лёгкое решение – не всегда самое правильное, – назидательно заметил полицейский. – А вы, Вениамин Викторович, что можете добавить?

Пичугин криво усмехнулся.

– Могу сказать со всей определённостью, что два данных индивида в поле моего зрения не попадали. Все три часа я провёл в зале ожидания, редактируя на ноутбуке статью “Сакрализация водонапорных башен у малых народов Дальнего Севера”, – он усмехнулся ещё раз.

– Вступал ли с вами кто-то в контакт? Вступали ли вы сами в контакт с кем-то?

– Нет. Я просто сидел и работал.

– Хмммм… А на основании чего, позвольте поинтересоваться, наши доблестные сотрудники вообще проявили к вам интерес, если вы просто сидели и работали?

– Мне это тоже было очень интересно, но они сказали, что это просто проверка, ничего личного. Осмотрели мой паспорт, вернули и попросили показать билет. Билета в паспорте уже не было. Тогда они пригласили меня пройти с ними, причём были очень навязчивы.

– А с вами, многоуважаемая дама, какие-нибудь странности до встречи с полицией происходили?

Чучумашева задумалась.

– Да, пожалуй, происходили. И происходят! – взвизгнула она. – Почему вы не проверите, кто мы такие? Почему…

– Тихо, дамочка. К этому вопросу мы ещё обязательно вернёмся. Итак, беседовали ли вы с кем-то до встречи с нашими сотрудниками?

– Пожалуй, да… да. Когда я стояла у киоска с газетами, ко мне подошла какая-то женщина и спросила, не могу ли я ей дать телефон, чтобы она могла кому-то позвонить.

– Такая невысокая, в платке? – уточнил Этонас Христофорович.

Чучумашева удивлённо кивнула.

– Понятно. Это Верка, ещё одна местная карманница. Под Самом ходит. – На этом месте Габаритов напрягся, вспомнив, что в компании Самбудя действительно была какая-то женщина в платке. – А вы, любезный Вениамин Викторович, мне кажется, лукавите, – обратился полицейский к Пичугину. – Думаю, вы тоже с кем-то здесь побеседовали до нас, но скорее всего стыдитесь и не хотите про это рассказывать. Они у вас что-то украли всё-таки? Или вы сами им это отдали? Это тоже была Верка? Я прав?

– К сожалению, вы неправы, – начиная нервничать, ответил Пичугин. – Я ни с кем не разговаривал! Вам понятно? – ни с кем!!!

Габаритов, Исабеков и Чучумашева удивлённо уставились на него. Никогда ещё они не видели, чтобы доцент Пичугин нервничал.

– Мне всё понятно, – согласился полицейский. – Вопросов к вам больше не имею. Итак, до встречи с полицейскими каждый из вас имел несчастье находиться в тесном контакте с местными карманниками. Мне кажется, это снимает подозрения с любого из моих ребят, не так ли?

– Ну так что, может быть вы наконец проверите нас по базе? – вмешалась Чучумашева. – Я уже целый час тут сижу, как какая-нибудь преступница!

Этонас Христофорович посмотрел на неё немного обиженно.

– Преступники, уважаемая Ольга Алексеевна, сидят у нас вон там, – он указал в сторону тонированного изолятора, в глубине которого явно что-то двигалось, – а вы – просто задержанная. Честно говоря, я уже сомневаюсь, что вы диверсанты. Но отпускать вас, я думаю, рано. Ещё рано…

Его голос начинал действовать на Габаритова усыпляюще, а взгляд антрополога, периодически клюющего носом, почему-то упорно возвращался к тонированному изолятору. Пуленепробиваемое стекло словно гипнотизировало его. При малейшем отклонении головы оно играло новыми красками и отблесками, но отблески эти всё время смещались так, чтобы заслонить собой те фрагменты арестованного, которые, казалось, именно в этот момент проступали (или готовы были проступить) из темноты. Габаритов удивлённо наклонял голову и прищуривался, пытаясь уловить нечто более конкретное и чуть менее неопределённое, но всё было бесполезно. Несколько фрустрированный, он снова повернулся к остальным, но рядом с ним на стульях не было никого, то есть в отделении присутствовали только три полицейских и он сам. Странно, когда же его коллег успели отпустить? Неужели он задремал?

Антрополог озадаченно потёр подбородок. Словно откликнувшись на это действие, Этонас Христофорович поскрёб подзатылочную область. В это время открылась дверь, и двое полицейских ввели в кабинет Чучумашеву, этолога-любительницу из Перми.

2. Внутри (b)

– Этонас Христофорович, ещё одного учёного привели, – обратился новоприбывший полицейский к усатому хозяину отделения, сидящему за столом. – Вернее, учёную.

– Ещё одного? Вы что, какой-то секретный план по их задержанию выполняете?

– Наверняка у неё тоже здесь пересадка, – вмешался Габаритов, здороваясь с удивлённой Чучумашевой кивком головы и краем сознания отмечая лёгкое искажение бытия, словно один слой реальности немного сдвинулся относительно другого. От всей этой суеты у него опять начинала болеть голова.

Этонас Христофорович озадаченно поскрёб шею. Его взгляд то терял фокусировку (когда он погружался в какие-то раздумья), то вновь обретал (когда он касался взглядом каких-то внешних объектов).

– А, так вы знакомы. Хм… У вас тоже пересадка? – наконец поинтересовался он у Чучумашевой.

– Да, но…

– А билета у вас с собой тоже нет, как я понял?

– Билета нет! – взвизгнула женщина. Сделав шаг к столу, она только собралась продолжить речь, как Этонас Христофорович негрубо, словно походя, осадил её:

– Сядьте и не маячьте. Мне нужно подумать. А вы свободны, – бросил он подчинённым. – Материнский, ты останься.

Трое полицейских шумно затолкались и вскоре вышли. Чучумашева с озадаченным видом присела рядом с Габаритовым и протянула ему руку, здороваясь. Будучи феминисткой, пермячка всегда здоровалась только тактильно, причём она явно занималась с эспандером, судя по очень крепкому рукопожатию.

– И давно вы здесь? – прошептала она.

– Да минут пятнадцать уже, – так же шёпотом ответил Габаритов. – У вас тоже на 36-ой билет был?

– Тихо, не разговаривать! – встрепенулся задумавшийся Этонас Христофорович. – Материнский, принеси мне её паспорт.

Пока полицейский изучал документ, Чучумашева снова придвинулась поближе к Габаритову и зашептала:

– А кто это там в углу прячется?

– Прячется? В углу? – удивился Габаритов.

– Ну вон там! – она указала кивком головы в сторону изолятора.

– В смысле, внутри? – переспросил Габаритов.

– Да нет, вон же, в углу сидит.

Габаритов, нахмурившись, принялся всматриваться в обозначенный Чучумашевой угол, но всё равно не смог разглядеть там не только никого одушевлённого, но даже и ничего неодушевлённого. Впрочем, в связи с испорченной лампой, с треском мерцающей над изолятором, в том самом углу создавалось впечатление чрезмерной затемнённости, и, возможно, Чучумашева, у которой были какие-то проблемы с глазными хрусталиками, наблюдала в связи с этим некое подобие миража. Или же – тут Габаритов мысленно усмехнулся – она действительно видела нечто такое, что не могли видеть все остальные. Впрочем, усмешка быстро сошла с его лица, когда он вдруг подумал, что такое нелепое, на первый взгляд, предположение, может оказаться правдой. Возможно, когда-то в будущем им придётся использовать Чучумашеву в качестве проводника, чтобы выбраться из этого города, поскольку сами они уже будут неспособны различать даже очертаний окружающего их мира.

Но тот человек, то существо, которое заперто внутри изолятора… неужели оно тоже сидит в полной темноте? Или же внутри изолятора лампы работают, но даже самые яркие отблески их света совершенно не проникают через тонированное стекло во внешний мир? Что натворило это существо, раз его потребовалось изолировать от нормального общества? И что может случиться (тут Габаритов аж похолодел от ужаса), если оно вдруг сбежит?

Нахмурившись, антрополог продолжал вглядываться в изолятор. В это время рядом что-то происходило и кто-то о чём-то говорил, но Габаритов всё это отфильтровывал, поглощённый своими мыслями. Мир, находящийся за пределами полицейского участка, казался ему каким-то нереальным и очень-очень далёким.

В это время открылась дверь и двое полицейских ввели в кабинет доцента Пичугина, который выглядел предельно возмущённым и морально взъерошенным, но держаться старался с достоинством. При виде Габаритова и Чучумашевой, сидящих на стульях, он аж открыл рот, не в силах справиться с удивлением. Впрочем, практически сразу же он, видимо, нашёл рациональное объяснение происходящему.

– Привет коллегам, – криво усмехнувшись, произнёс он. – У вас тоже пересадка?

– Молчать! – лениво, негрубо кинул в их сторону Этонас Христофорович словно машинально. – Материнский, подай мне его паспорт.

Вручив молодому полицейскому требуемый документ, Пичугин направился к коллегам. Под линзами его очков удивлённо поблёскивали умные карие глаза. Поздоровавшись с Габаритовым и Чучумашевой, он присел на крайний стул слева – через один от Чучумашевой и через два от Габаритова – и поинтересовался шёпотом:

– А кто это там в углу прячется?

Габаритов снова недоумённо посмотрел в тот угол, но опять ничего не увидел. Пичугин и Чучумашева между тем вытягивали шеи и наклоняли головы под разными углами, словно старались лучше рассмотреть то, что ловко ускользало от их восприятия, пользуясь полумраком.

– Вы чего там все высматриваете? – внезапно рявкнул Этонас Христофорович.

Пичугин и Чучумашева вздрогнули, словно их оторвали от какого-то секретного занятия, и пермячка, с деланной невинностью расширив глаза, ответила:

– Да так, ничего.

– Всем смотреть на меня! – приказал Этонас Христофорович. – Итак, ситуация осложняется: вместо двух лжеучёных мы имеем здесь уже три. К тому же…

Внезапно открылась дверь, и двое полицейских, один из которых, длиннорукий, показался Габаритову странно знакомым, ввели в кабинет Исабекова, знаменитого казахского этнографа.

– Кобыланды Бексултанович! – воскликнул удивлённый Пичугин. – И вы здесь! Какими судьбами?

– Ещё одного поймали, начальник, – отчитался обезьяноподобный патрульный. – Тоже без билета и тоже, как он говорит, учёный.

Казалось, весь кабинет встал на паузу. Каждый человек, будь он полицейский или задержанный, пытался осмыслить происходящее. Особенно задумчивым выглядел Этонас Христофорович. Его застывший взгляд не отражал совершенно ничего – настолько глубокой была его внутренняя фокусировка.

– Ничего не понимаю, – произнёс наконец он. – Четыре учёных уже? И все безбилетные? Что-то здесь не так. Определённо.

– А я скажу вам, что здесь не так! – вскочила с места Чучумашева. – Здесь не так всё, всё! Почему я тут сижу, как какая-нибудь преступница?

Этонас Христофорович посмотрел на неё немного обиженно.

– Преступники, уважаемая Ольга Алексеевна, сидят у нас вон там, – он указал в сторону тонированного изолятора, в глубине которого явно что-то двигалось, – а вы – просто задержанная. Но если вам хочется понять, что значит быть преступником, я могу вас там запереть… ненадолго… чисто в тестовом режиме… однако не уверен, что вам это понравится. Скорее, уверен даже, что не понравится. Поэтому постарайтесь не выступать и позвольте мне во всём разобраться. Это для вас всё выглядит очевидным, а вот для меня – совершенно нет. До того, как вы вторглись в наш город на вверенную мне территорию, подобных проблем передо мной не стояло, поверьте. Так что попытайтесь какое-то время не перебивать меня, а только отвечать на мои вопросы. Хорошо?

– Хорошо, – проворчала Чучумашева, снова присаживаясь. – Попытаюсь. Уговорили.

Габаритов снова покосился на изолятор. На каком-то уровне восприятия тот выглядел так, словно был не частью реальности, а всего лишь пристройкой к ней.

– Ты заметил, когда это случилось? – шепнул ему Пичугин.

– Случилось что? – удивлённо прошептал Габаритов в ответ. Помимо непонятого им вопроса, он не мог понять, когда Пичугин успел поменяться местами с Чучумашевой. Исабеков в это время присел с краю и о чём-то шептался с пермячкой.

– Ну всё это, – Пичугин покрутил одновременно и головой, и глазами.

Неожиданно Габаритову показалось, что он догадывается, о чём его спрашивает доцент.

– Ка… кажется, да, – прошептал он удивлённо. – Я стоял на площади и…

– И..? – многозначительно уточнил Пичугин, словно преподаватель у студента на экзамене.

– А ну тихо! – рявкнул Этонас Христофорович. – Иначе вообще рассажу вас по разным углам!

– Хорошая идея, босс, – вставил длиннорукий полицейский и хохотнул.

Наступила короткая пауза.

– Вот смотрю я на тебя, Итакдалий, – наконец заговорил Этонас Христофорофич, – и сразу становится очевидным, что человек произошёл от обезьяны. Не удивлюсь, если окажется, что ты ещё и спишь на деревьях. Такое впечатление, что ты не полицейский, а прото-полицейский – ископаемый, доисторический. Понимаешь, про что я? И какой я тебе “босс”? Что ещё за американские словечки? Запомни, я тебе не босс, я – начальник. Чувствуешь разницу?

– Да, босс, разницу чувствую. Замечания принял к сведению

Материнский фыркнул, но сразу же сделал вид, будто этого не было.

– Можете идти, – устало сказал Этонас Христофорович. – Материнский, ты останься.

Толкаясь, лишние полицейские покинули кабинет. С шумом выдохнув переработанный воздух, Этонас Христофорович какое-то время молчал, словно собираясь с силами и мыслями, а когда снова заговорил, выражение лица у него по-прежнему было таким, как будто у него до сих пор отсутствовали и силы, и мысли.

– Итак, все вы якобы едете в Суходелово, так?

Учёные яростно закивали. Этонас Христофорович задумчиво поскрёб шею.

– На научную конференцию?

– Которая проводится на базе отдыха “Старая поляна”, – усмехнулся Пичугин.

Полицейский поскрёб ухо.

– Если не верите, то можете зайти в интернет и проверить, – продолжил доцент.– Там вы сможете найти и сайт этой базы, и расписание мероприятий, и…

– У них интернет отключили за неуплату, – хмуро вставил Габаритов.

Наступила тишина. Задержанные внимательно смотрели на полицейских, а полицейские – на Габаритова. Тот и сам не совсем понимал, откуда у него такая информация про интернет. Может быть, он не должен был этого говорить? Ему вдруг стало не по себе: что, если он нарушил какое-то негласное правило о неразглашении… О чём?.. Господи, ну что за мысли в голову лезут…

– Что за ерунду вы городите, уважаемый Андрей Владимирович? – наконец удивлённо заговорил усатый полицейский. – Интернет у нас в полном порядке, но я пока просто не вижу смысла обращаться к нему за помощью.

– Не видите смысла?! – снова вскочила Чучумашева. – А в чём вы тогда вообще видите смысл? В садизме и издевательствами над пассажирами, у которых вокзальные воры, вами же вскормленные, украли билеты? Вы вместо того, чтобы решать проблему, только бесконечно болтаете и ничего не делаете! Ровным счётом ничего! Мы уже почти час здесь сидим и…

Этонас Христофорович задумчиво хмыкнул и перебил её гневную речь.

– Во-первых, вы сидите у нас всего минут десять, уважаемая Ольга Алексеевна, а не час, никак не час. Во-вторых, я потрясён тем, как вы видите эту ситуацию, ибо с моей точки зрения это именно вы затягиваете процесс вашей идентификации, постоянно затевая какие-то споры и отвлекая меня. Вы не даёте мне сосредоточиться! – он повысил голос. – И чем больше вы будете отвлекать меня на все эти склоки, уважаемая Ольга Алексеевна, тем дольше вы будете здесь находиться, ВЫ МЕНЯ ПОНИМАЕТЕ?

– И правда, Ольга, ты бы не выступала так, – тихо заметил Пичугин.

Чучумашева посмотрела на него полным презрения взглядом, прошипела: “Решил выслужиться перед высокостатусным?” и снова села.

– Хорошо, – сказала она. – Пять минут я буду молчать.

Удовлетворённо кивнув, полицейский принялся задумчиво перебирать паспорта задержанных, листать их, пристально всматриваться в содержимое страниц и беззвучно шевелить губами. Вид у него был такой, словно он надеялся, будто из паспортов вот-вот проявится какая-то важная информация, на первый взгляд незаметная. Однако ничего подобного не происходило, и, разочарованно вздохнув, Этонас Христофорович притянул к себе телефонный аппарат. Видимо, годы работы в полиции научили его многому, а особенно – скрытности и шифрованию своих действий от посторонних, и в итоге он говорил по телефону так, что сторонний слушатель – даже несмотря на полную тишину в помещении – не мог ничего разобрать, поскольку громкость его речи постоянно плавала, а смысл предложений словно не давал к себе приблизиться. Но как понял, или точнее смутно догадывался Габаритов, полицейский звонил кому-то вроде главного диспетчера вокзала и диктовал тому данные их паспортов.

Чучумашева с усмешкой достала смартфон и теперь с его помощью следила за ходом времени – Габаритов видел огромные часы в виде совы на главном экране. Пичугин всматривался в угол комнаты, который уже давно привлекал его внимание. Исабеков не сводил взгляда с Материнского. Внезапно он завёл кисти рук за голову, оттопырил пальцами уши, высунул язык (что было для него совершенно нехарактерно) и тут же снова превратился в примерного задержанного. Габаритов подумал, что всё это ему померещилось, но нет – лицо Материнского исказилось от неприятного удивления, губы задрожали от возмущения, и он быстрым шагом подошёл к стульям, на которых сидели учёные.

– Ты зачем это сделал?? – с искренним гневом поинтересовался он, в упор глядя на Исабекова.

– “Сделал” что? – недоумение казаха тоже выглядело абсолютно искренним.

Габаритов нахмурился. Ситуация казалась немного странной.

– Три с половиной минуты, – проинформировала всех Чучумашева. По её губам плавала снисходительная усмешка – похоже, данная ситуация начинала её забавлять.

– Материнский! – вскричал потрясённый Этонас Христофорович, отвлекаясь от телефонного разговора и прикрывая трубку ладонью. – Ты что творишь? Что у вас там случилось??

– Товарищ начальник, вот этот вот тип, – Материнский гневно ткнул пальцев в Исабекова, – мне только что язык показал и уши оттопырил!

Пичугин, отвлекшийся от созерцания угла, вызывающе фыркнул.

– Так, Нина Петровна, в общем перезвоните мне позже, когда всё проверите, – бросил Этонас Христофорович в трубку, прервал связь и грозно уставился на тех, кто отвлёк его от важного разговора. – Материнский, объяснись! Какие ещё уши??

Молодой полицейский с возмущением в голосе повторил свои показания. Этонас Христофорович какое-то время озадаченно скрёб шею, переводя взгляд с подчинённого на задержанного, после чего наконец пробормотал:

– Бред какой-то. Материнский, ты уверен?

– Я уверен! – возмущённо выкрикнул молодой полицейский. – Вот этот человек может подтвердить, он всё видел! – палец указал на Габаритова.

Антрополог напрягся. Да, он что-то определённо видел, и да, его восприятие в тот момент действительно совпало с восприятием полицейского, но стоит ли очернять коллегу в то время, когда они и так задержаны и непонятно в чём обвиняются?

– Я ничего такого не видел, – сказал он, соврав чуть ли не первый раз в жизни.

Материнский аж задохнулся от возмущения.

– А вы, уважаемый, – обратился Этонас Христофорович к казаху, чьё имя и отчество он, вероятно, забыл, – что можете сказать насчёт нового обвинения в ваш адрес?

– Я придерживаюсь вашей точки зрения и того же самого определения. Это всё какой-то бред.

Усатый полицейский затоптался на месте. Было видно, что он не слишком доверяет показаниям Материнского, но в то же время обязан как-то разрешить эту ситуацию.

– То есть вы хотите сказать, – уточнил он у Исабекова, – что не совершали тех действий, в совершении которых вас заподозрил сержант Материнский?

– Ему, вероятно, показалось, – развёл руками казах. – Я, возможно, зевал, не помню. А потом, может, волосы рукой пригладил, но не уверен. Но я определённо не оттопыривал уши и не показывал ему язык. Это абсурд. Я учёный, а не клоун.

Этонас Христофорович поскрёб нос. Вид у казахского этнолога и правда был достаточно серьёзный, намного более “академический”, чем, допустим, у добродушного рассеянного Габаритова, которого в научных кругах за глаза называли “Винни Пухом” и "Леоновым".

– Материнский, ты уверен, что это тебе не пригрезилось? – устало уточнил Этонас Христофорович.

– Ещё как уверен! – выкрикнул тот, гневно глядя на учёных. Его прямо-таки трясло от возмущения, причём вполне справедливого, как считал Габаритов.

– Вы можете мне показать, что именно я сделал? – поинтересовался Исабеков. – Может, на этой основе я смогу определить ту подлинную последовательность моих действий, которую вы неправильно истолковали, и таким образом сбросить с себя это странное обвинение.

– Следственный эксперимент бы не помешал, бесспорно, – согласился Пичугин. – Это было бы в высшей степени профессионально. – Он многозначительно посмотрел на Этонаса Христофоровича.

– Да, Материнский, о чём в действительности речь?.. – голос полицейского звучал всё более устало. – Что именно сделал задержанный? И как?

– “Как”?? “Как”?! – закричал Материнский, чьё возмущение теперь усилилось и от того, что даже собственный начальник, казалось, усомнился в его показаниях. – Да вот так!! – заведя руки за голову, он оттопырил пальцами уши и показал язык, одновременно с этим поводя головой из стороны в сторону, чтобы все собравшиеся могли это видеть. При этом его худое лицо было искажено от гнева. Чучумашева, как оказалось, в это время нацелила на него смартфон и снимала происходящее на камеру.

В помещении раздался дружный хохот задержанных. Даже Габаритов, на каком-то уровне сочувствующий глуповатому полицейскому, и тот смеялся – уж больно комично смотрелся Материнский в своём праведном гневе. Поняв, что он выставил себя дураком, полицейский аж затрясся.

– Да они же специально это сделали! – закричал он, обращаясь к начальнику. – Они специально нас запутать пытаются! Чтобы разделить нас!

– Ооооо, – насмешливо протянула Чучумашева. – Паранойя вульгарис. Теории заговора продолжаются. Кстати, уже прошло десять минут, а воз и ныне там.

– ТИХО ВСЕ! – рявкнул Этонас Христофорович. – Материнский, ОСТЫНЬ! Что вы за клоунаду тут устроили действительно?? Но в твоих наблюдениях, Материнский, безусловно есть зерно истины. Ты очень проницательный, я тебе скажу. Далеко пойдёшь, если с нервами справишься. Может, когда-нибудь этим кабинетом командовать будешь. А с этими учёными явно не всё так просто, как они пытаются нам доказать, это точно.

– Извините, Этонас Христофорович, виноват, – польщённый похвалой Материнский пытался как-то загладить свою ошибку.

– Просто молодой ты ещё…– пробормотал начальник себе под нос, после чего начал медленно отступать к своему столу.

У Габаритова складывалось ощущение, будто он чего-то не понимает. Не понимает чего-то такого, что понимают его коллеги, которые словно бы действовали заодно. И ещё он был не уверен, что в данном конфликте находится на стороне коллег. Для чего Исабеков дразнил того полицейского? Почему отрицал это? Габаритову было очень неудобно оттого, что он соврал; ему хотелось извиниться перед стражами порядка и во всём признаться, но это означало бы новый виток конфликта… так что, видимо, придётся всё оставить как есть…

Полицейские, стоя возле стола, принялись о чём-то совещаться. Габаритова кто-то ткнул в бок – это была сидящая рядом Чучумашева.

– Посмотри, – прошептала она, протягивая ему свой смартфон.

– В смысле? – не понял антрополог. Возможно, Чучумашева хотела показать ему смешное видео с полицейским, но на экране было что-то другое.

– Посмотри на них через камеру.

Ничего не понимая, Габаритов принял из её рук смартфон и осторожно навёл его в сторону полицейских. И чуть не задохнулся от удивления: лица Материнского и Этонаса Христофоровича на экране телефона были покрыты белым гримом.

– А ну-ка… – пробормотал он, возвращая Чучумашевой её телефон и извлекая свой.

Сквозь потрёпанный “Сони” полицейские выглядели точно так же – с гримом на лицах. Скоро все четверо задержанных сидели со смартфонами в руках и удивлённо смотрели через них на мир кабинета. Что самое странное, грим появился только на лицах полицейских, а сами учёные при этом выглядели как обычно.

– Что вы там рассматриваете?? – рявкнул наконец Этонас Христофорович. – Съёмка здесь запрещена!

– А вы сами посмотрите, – предложила Чучумашева, протягивая ему свой телефон.

Усатый полицейский озадаченно уставился на неё.

– Посмотрите-посмотрите, – настаивала женщина.

На лице Этонаса Христофоровича отразилось глубокое недоумение, а грим на лице, казалось, дополнительно усиливал понимание сторонним наблюдателем его мысленных процессов. Это был уже не грим, а скорее воск недоумения, в который он окунулся лицом и который так и застыл на нём. Габаритову казалось, что прямо по гриму он может считывать мысли полицейских, и в частности Этонаса Христофоровича, который словно думал: “Зачем она так настойчиво протягивает мне телефон? Что я могу там увидеть? Видео с Материнским? В чём же подвох?”

– Не берите это, Этонас Христофорыч! – предостерегающе выкрикнул Материнский. – Они снова что-то задумали!

Но усатый полицейский, казалось, залип. Габаритов не раз слышал это выражение от более молодых коллег и считал, что верно понимал значение термина. Озадаченный взгляд Этонаса Христофоровича не отрывался от протянутой женской руки с телефоном. Наконец, не выдержав неопределённости, он аккуратно взял смартфон и недоумевающе уставился на экран.

– И… и что? – поинтересовался он спустя какое-то время. Грим на его лице аж потёк на шею – видимо, от перегрева.

– Там включена камера, – пояснила Чучумашева. – Пожалуйста, посмотрите через неё сперва на нас, а потом – на своего подчинённого.

Материнский аж задёргался.

– Не нужно этого делать, Этонас Христофорович! – воскликнул он чуть ли не умоляюще, однако вырвать телефон из рук начальника не решался.

– Да ладно ты, Материнский, – пробормотал тот. – Я просто пытаюсь понять…

Проведя камерой вдоль задержанных он снова оторвал взгляд от экрана и вопросительно посмотрел на Чучумашеву. По его плывущему гриму Габаритов ясно видел, что полицейский не понимает, в чём дело, поскольку ничего сверхнеобычного он через камеру не видел. Задержанные как задержанные, люди как люди. Улыбнувшись полицейскому почти ласково, Чучумашева указала головой на Материнского.

– Этонас Христофорович! – взмолился тот с таким видом, как будто ему что-то угрожало.

– Он боится, боится! – рассмеялся Пичугин.

Усатый полицейский навёл смартфон на Материнского. Белая краска полилась на его шею маленькими ручьями, но с лица тем не менее не исчезала, словно под внешним слоем грима находился скрытый запас, из которого можно было подкачивать краску по мере необходимости. Учёные выжидающе смотрели на него, ожидая какой-нибудь более конкретной реакции. Бледный же Материнский в это время держался за косяк, будто предчувствуя нечто непоправимое, но не имея никакой возможности предотвратить это. “Этонас Христофорович! – словно шептали трясущиеся губы. – Не нужно этого делать!”. Грим на его лице слегка пузырился. Пичугин, нацеливший смартфон в тот самый угол, где ему кто-то мерещился, с хитрой улыбкой что-то изучал на экране.

– Хм-м, – произнёс наконец Этонас Христофорович и нахмурился.

После этого он перевёл смартфон на задержанных и снова хмыкнул, но на этот раз ещё более задумчиво. Внезапно грим перестал течь.

– Ерунда какая-то, – сказал он, возвращая телефон Чучумашевой. – Шутки шутить изволите? Не усугубляйте свою вину, гражданка. Материнский, расслабься, – бросил он, возвращаясь к своему столу, – там просто обычный прикол был телефонный. Ну типа покемонов этих. Неважно.

Габаритов отметил, как разочарованно вытянулось лицо пермячки. Впрочем, он и сам думал, что полицейский отнесётся к проблеме с гримом серьёзно, но нет – тот просто отмёл её как несмешную шутку.

С плохо скрываемым ужасом учёные наблюдали, как грим исчезает с лиц полицейских, быстро впитываясь внутрь. Никакой озадаченности Этонас Христофорович больше не испытывал, теперь он был абсолютно уверен, что с задержанными не всё так просто и что его просто пытались водить за нос. Оставалось лишь понять – зачем.

В это время зазвонил телефон.

– Всем молчать, – приказал Этонас Христофорович и снял трубку.

3. Внутри (с)

Какое-то время полицейский молчал, впитывая получаемую информацию.

– Спасибо, Нина Петровна. Большое спасибо, – наконец сказал он и опустил трубку на аппарат. – Итак, уважаемый Андрей Владимирович, у меня для вас хорошие новости. Вы действительно брали билет на этот поезд и, судя по всему, действительно его потеряли. Если у вас его украли местные карманники, то на всякий случай приносим наши искренние поздравления, пардон, извинения. Однако не всё так просто…

“А как насчёт остальных?” – хотел удивлённо спросить Габаритов, но вдруг понял, что коллег в помещении нет и что все стулья рядом с ним пустуют.

В кабинете наступила полная тишина. Материнский застыл на месте, словно выключенный. Этонас Христофорович изучающе смотрел на озадаченного антрополога. Ничего не происходило. Не происходило ничего. Усатый полицейский внимательно смотрел на Габаритова, и больше ничего не происходило. Казалось, мир попал в штиль. Не происходило совершенно ничего. Вернее, почти ничего, ибо Этонас Христофорович изредка моргал. Впрочем, этот процесс в его исполнении выглядел слишком уж фундаментальным, словно полицейский не моргал, а скорее пожимал веками. Материнский же не двигался вообще. Он словно превратился в манекен самого себя, но, судя по всему, Этонас Христофорович этого не замечал. Габаритов не мог решить, стоит ли высказывать своё мнение по этому поводу. Но вдруг с Материнским что-то случилось? Что, если ему нужна помощь? Сколько уже прошло времени после звонка? Десять минут? Двадцать?

Габаритов наконец решился.

– Вам не кажется, что он слишком уж давно так стоит? – обратился он к Этонасу Христофоровичу с некоторой тревогой в голосе.

– Кто? Материнский? – удивился тот.

– Ну да. Очень странно стоит.

– Странно стоит? – белый грим недоумения снова выступил на лице Этонаса Христофоровича. Что самое удивительное, теперь Габаритов видел его даже без камеры телефона.

– Ну да, – ответил он. – Словно дыбом.

– Дыбом?? Хммм…

– Может, с ним что-то случилось? – настаивал Габаритов озабоченно. – Он ведь уже около часа так стоит. Может, “скорую” вызвать?

– Этонас Христофорович! – воскликнул Материнский. – С ним что-то не так, я точно вам говорю! Давайте из медпункта кого-нибудь пригласим. Может, ему подсыпали что-то у нас в кафе? Верка та же. Он словно замедляется – вы же сами видите! Когда мы его привели, он таким не был!

– Хмммм… – полицейский озадаченно поскрёб шею. – Ты очень проницательный, очень. Но на клофелин не похоже. Вряд ли это Верка. Хорошо, сейчас позвоню. Хммм…

Сняв трубку, он набрал номер.

– Галина Васильевна, можете к нам подойти? Задержанный какой-то странный. Вначале вроде нормальный был, а теперь крайне замедленно на всё реагирует и в целом несёт какой-то бред или вообще с пустыми стульями беседует. Хотя иногда нормально говорит, хрен поймёшь.

Внимание Габаритова в это время снова было привлечено камерой для задержанных. Телефонный разговор, который он слушал краем уха, не представлял для него никакого интереса. В очередной раз залюбовавшись игрой света на тонированном стекле, антрополог наклонял голову под разными углами и рассеянно улыбался. Внезапно он вспомнил про новые возможности смартфона и тут же нацелил его на изолятор. И открыл рот от удивления: за прозрачным стеклом нервно бродило туда-сюда очень тонкое гуманоидное существо в сером костюме и со скованными за спиной руками. Испугавшись, Габаритов отвёл смартфон в сторону, но когда проводил им мимо того плохо освещённого угла, в котором что-то разглядывали Пичугин с Чучумашевой, то вздрогнул: там сидел, обхватив руками колени, чумазый мальчик лет восьми. Увидев, что его заметили, странный ребёнок поднёс к губам указательный палец. Габаритов быстро и заговорщически кивнул, не совсем, правда, понимая, почему он должен молчать. Мальчик отнял палец от губ, улыбнулся и показал Габаритову язык. Судя по блеску в глазах, не от злобы, а просто играя. Антрополог в ответ показал ему свой. Мальчик радостно засмеялся. Габаритов отвёл смартфон в сторону: мальчика не было. Он снова выставил перед собой смартфон: мальчик был.

– Интересно… – задумчиво пробормотал Габаритов.

– На наркомана не похож, в том-то и дело, – продолжал Этонас Христофорович. – Учёный, говорит. Через телефон постоянно смотрит на всё, смеётся. Язык высовывает часто. Может отравился чем-то, не знаю, не знаю. Материнский говорит – клофелин, но я так не думаю. – (“Я не говорил, что это клофелин”, – вставил Материнский.) – В сон не клонит. Посмотрите на него, пожалуйста, а? Мы уже около часа с ним тут нянчимся. Хорошо, ждём.

Габаритов не понимал, почему всех остальных уже отпустили, а его самого до сих пор держат в отделении. В этом была какая-то несправедливость. Его личность ведь подтвердилась, полицейский сам сказал. Но что тот имел в виду, когда добавил, что не всё так просто?..

Набравшись смелости, Габаритов снова навёл смартфон на изолятор. Тонкое существо уже не ходило туда-сюда, а смотрело прямо на него, прижавшись расплющенным носом к стеклу. Оно явно понимало, что его заметили, и хотело войти в контакт. Габаритов покосился на полицейских – наверняка, им бы не понравились переговоры между двумя задержанными. Но стражи порядка о чём-то тихо беседовали, не обращая особого внимания на учёного. “Всё равно он никуда не убежит”, наверняка думали они. Тонкое существо, снова поймав взгляд Габаритова, головой указало в сторону двери изолятора, и посредством мимики дало чётко понять, что оно просит о помощи. “Выпусти меня, – посылало оно сигналы, – открой замок”. “Я не могу, – мысленно отвечал Габаритов, слегка разводя руками и пожимая плечами. – У меня не только нет ключа, но и возможностей. Даже если я и захотел бы вам помочь, то полицейские не позволили бы мне это сделать”. “Придумай что-нибудь! – взмолилось существо. – Мне нужно продолжать своё путешествие, а я и так уже несколько часов здесь торчу”. “Но за что вас задержали? Почему вы в наручниках? Что вы натворили?”. “Да ничего особенного, – отвечало существо. – У меня тут была пересадка, я где-то потерял билет, и меня доставили сюда. Слово за слово, ну и немного повздорили тут. Характер у меня, увы, довольно вспыльчивый, мягко говоря, ну я и разнервничался, начал махать руками или даже кулаками. Нервы просто не выдержали. Теперь вот обвиняют в сопротивлении полиции, в насилии против них. Сами меня спровоцировали, а виноват я. Но мне нужно ехать дальше, я не могу торчать здесь вечно”. “Со мной случилось то же самое, – удивлённо отвечал Габаритов. – У меня вытащили билет и…”. “Я знаю, я всё слышал, – отвечало существо. – У них тут походу целая мафия, всё продумано: одни крадут билеты, а другие ловят безбилетников. Нам нужно как-то сбежать отсюда, иначе добром это всё не кончится, сам понимаешь”. “Да-а, – протянул Габаритов задумчиво. – Скажите, а этот мальчик – он не с вами?”

– Какой мальчик? – удивился Этонас Христофорович.

Габаритов испуганно замолчал, вспомнив про обещание, которое дал ребёнку – никому не говорить о его существовании. Покосившись на мальчика, он понял, что тот только этого и ждал: грозно сжатый кулак и нахмуренные брови ясно сигнализировали о том, что за нарушенное обещание можно и поплатиться. Габаритов стыдливо отвёл телефон, чувствуя вину и даже страх, а затем снова навёл смартфон на изолятор.

“Мальчик со мной, – подтвердило тонкое существо. – Это мой сын. Если со мной что-нибудь случится, позаботься о нём, пожалуйста”.

Габаритов кивнул и перевёл взгляд на полицейских, что-то обсуждающих возле стола. Материнский до сих пор стоял на том же самом месте и определённо нуждался в медицинской помощи. Но свет в кабинете казался антропологу слишком ярким, и он снова повернулся к изолятору, возле которого стало ещё темнее – в связи с наконец-то перегоревшей второй лампой. Мальчик погрозил ему пальцем. Вздрогнув, Габаритов в очередной раз отвернулся.

– Вы кого-то ждёте? – поинтересовался он у стражей порядка. – Когда меня наконец отпустят?

– Врача ждём, уважаемый Андрей Владимирович, – устало ответил усатый полицейский.

– Ему настолько плохо? – испугался Габаритов.

– Кому – ему? – удивился Этонас Христофорович.

– Ну Материнскому.

Молодой полицейский в ответ лишь хохотнул. Видимо, какие-то остатки здоровья в нём всё же оставались. Что ж, будем надеяться, что врач успеет вовремя. Внезапно Габаритова затошнило, он быстро поднёс руку ко рту и его вырвало прямо в ладонь, затем ещё и ещё. Тёплая рвота красиво потекла сквозь пальцы на пол, играя всеми цветами радуги. С гигантским недоумением Габаритов смотрел на всё это, во второй руке по-прежнему сжимая смартфон. Что-то шло не так, но он не мог понять, что именно. И так странно, что только он один оставался совершенно нормальным во всём этом хаосе.

Возмущённо вопя, полицейские заметались по кабинету. Этонас Христофорович быстро отдавал разные приказания своему подчинённому, которые тот не очень-то рвался исполнять, но всё же исполнял. Достав откуда-то полотенце, Материнский, по-матерински аккуратно, принялся вытирать рот и руку Габаритова, а Этонас Христофорович быстро и с матами убирал с пола рвоту при помощи швабры. Антрополога уже не тошнило, он расслабившись сидел на стуле, с улыбкой глядя на полицейских.

Отворилась дверь, и в кабинет быстро вошла крашеная блондинка лет сорока в белом халате. Её лицо тоже покрывал белый грим, но только поверх него была наложена и типичная женская косметика: помада, тени, туш, румяна. Как матрёшка, честное слово. Антрополог еле сдерживал смех.

Быстро обозрев помещение, женщина кивнула полицейским и решительно направилась к Габаритову. Тот улыбнулся ей как можно дружелюбнее, хотя и не мог понять, почему она идёт именно к нему, а не к Материнскому. Рядом тут же засуетился Этонас Христофорович, быстро и как-то смущённо болтая, словно провинившийся школьник.

– Его вырвало только что, потому всё и мокро. У него пересадка здесь, едет на какую-то научную конференцию, что ли. Когда его привели, он нормальный ещё был, а сейчас вообще поплыл.

– Мужчина, спрячьте язык! – грозно приказала женщина Габаритову. Тот, не убирая с лица улыбки, отрицательно помотал головой. Какая странная просьба. С чего это она решила, что у него высунут язык? С ними со всеми что-то не так, определённо. Видят то, чего нет, и так далее.

Женщина-матрёшка озадаченно посмотрела на полицейских. Те развели руками.

– Это не клофелин стопроцентно, зрачки нормальные, сонным не выглядит, – сказала женщина. – На наркомана не похож, тут вы правы. Интеллигент какой-то. Мужчина, у вас что-нибудь болит?

Габаритов снова помотал головой. “Лучше бы Материнскому помогла, – думал он, – чем на меня отвлекаться. Боже мой, он ведь до сих пор с места не сдвинулся, что же с ним такое случилось?? Что такое с ними со всеми?..”

– Вы… хорошо себя чувствуете?

Габаритов кивнул. Мальчик в углу криво усмехнулся.

Женщина осторожно взяла его руку, свободную от смартфона.

– Влажная, хм.

– Может отравился чем? – высказал предположение Материнский.

– Мужчина, вы можете сказать, как вас зовут? – поинтересовалась женщина, грозно нависая над Габаритовым.

Тот кивнул. Полицейские озадаченно переглянулись.

– Он больше не может говорить, что ли? – пробормотал Материнский испуганно.

– И как же вас зовут? – не унималась женщина, напоминая ему учительницу на экзамене.

Габаритов улыбнулся. Все эти вопросы казались ему до неприличия конкретными, а хотелось бы услышать вопросы порасплывчатее.

Не отпуская его руки, женщина попросила:

– Сожмите мне руку, пожалуйста.

Габаритов попытался исполнить её просьбу, но у него ничего не вышло: рука у женщины была словно железная.

– Не может сжать, – пробормотала та удивлённо. – Так, ребята, а давайте-ка попробуем его поднять, ну в смысле на ноги поставить.

Озадаченные полицейские снова засуетились вокруг Габаритова, и скоро он с большим трудом был поставлен на ноги. Стоять почему-то было очень сложно, хотя в то же время и легко. С испуганным видом женщина смотрела то на его лицо, то на ноги.

– Мужчина, сделайте, пожалуйста, шаг вперёд.

Габаритов улыбнулся, напрягся, но ноги ему не подчинялись. Мальчик в углу радостно засмеялся и захлопал в ладоши.

– Вы поняли мою просьбу, мужчина?

Габаритов, не прекращая улыбаться, кивнул, но с места не сдвинулся.

– Его что, парализовало?? – в ужасе воскликнул Материнский, а Этонас Христофорович в это время озадаченно скрёб шею свободной рукой.

– Мужчина, вы не можете сделать шаг? Ноги вас не слушаются?

Габаритов кивнул. Впрочем, выявленная проблема не слишком его беспокоила. Подумаешь – ноги не слушаются. Есть проблемы и поважнее.

– Посадите его на место, пожалуйста, – повелела врач.

Полицейские с величайшей деликатностью исполнили её требование. Габаритов обвёл их всех взглядом и улыбнулся как можно более доброжелательно.

– Наркотики какие-нибудь принимаете? – поинтересовалась тем временем женщина.

Габаритов обиженно поджал губы.

– Голова не болит?

Габаритов пожал плечами. Голова вроде бы немножко болела до сих пор, но не сильно.

– Болит, но не сильно? – уточнила женщина, словно прочитав его мысли.

Габаритов кивнул.

– Тошнота сейчас наблюдается?

Он помотал головой.

– Со зрением всё нормально? Искажения восприятия, галлюцинации есть?

Мальчик, сидевший в углу, показал кулак. Габаритов помотал головой и улыбнулся. Всё нормально с восприятием, никаких галлюцинаций.

– Потеря речи, частичный паралич, головная боль, рвота… – забормотала себе под нос женщина, словно злая колдунья, насылающая на кого-то проклятья. – Это не отравление, уверена. Так, мужчина, какой сейчас год, вы помните?

Он кивнул.

– Две тысячи двенадцатый?

Какой глупый вопрос. Габаритов кивнул.

– На семь лет ошибся! – с трепетом и даже с некоторым уважением в голосе произнёс Материнский.

– Или всё-таки две тысячи семнадцатый? – не унималась женщина, и чтобы успокоить её, Габаритов снова кивнул.

– А время года сейчас какое? Я буду называть времена года, а вы кивайте или мотайте головой, хорошо? Если понятно, то кивните.

Габаритов кивнул.

– Понимает! – обрадовался Материнский. Этонас Христофорович в это время шумно ходил туда-сюда по кабинету, держась за голову.

– Сейчас осень?

Габаритов помотал головой.

– Зима?

Габаритов кивнул.

– Поплыл мужик… – прошептал Материнский полувосхищённо. – Такое ощущение, что его куда-то уносит, офигеть.

“А у меня от вас от всех такое же ощущение”, – ответил Габаритов мысленно, но его никто не услышал (кроме существа в изоляторе, которое восторженно зааплодировало скованными за спиной руками).

– Так, ребята, – быстро сказала женщина. – Похоже, у него инсульт, нужно вызывать скорую.

– Инсульт?? Скорую?? – завопили в ужасе полицейские. По гриму на их лицах было видно, что подобной суеты они не любят.

– Не похоже что-то на инсульт, – с сомнением заметил Материнский. – У моей бабки был инсульт, так у неё и голова болела во время приступа, и давление поднялось, она вся красная сидела.

– У твоей бабки, Паша, видимо был геморрагический инсульт, а у него, похоже, ишемический. Он и без боли бывает, и без давления. Причём, если это и правда инсульт, то он перенёс его на ногах, как я понимаю. Короче, срочно вызываем скорую, пока он тут у вас не умер, – и она направилась к телефону.

– Послушайте, Галина Васильевна, – быстро заговорил Этонас Христофорович, – а можно его к вам перенести, чтобы вызов от вас оформить, а не от нас, а? Чтобы в случае чего у нас всей суеты с бумажками не было? Вы же знаете, сколько мне бумаг придётся заполнять, если с ним что-то случится прямо у нас в отделении? Да и журналисты снова напишут, будто мы задержанных тут пытаем до смерти; европейские суды всякие начнутся…

– Ну не знаю, Валентин Андреич, – с сомнением в голосе произнесла женщина. – Мне кажется, лучше пусть так и сидит до приезда скорой. Может и выживет.

– Ну хорошо, – вздохнул Этонас Христофорович. – Делайте как знаете. – Он махнул рукой. – А то вдруг и правда ласты склеит. Всё-таки человек важнее бумажек. Ну и влипли же мы с тобой, Материнский…

О всякой ерунде болтают, подумал Габаритов, зевая. Начинало клонить в сон, и в какой-то момент он видимо и правда задремал. Снилась ему живая пещера, в которую он по глупости попал вместе с группой спелеологов. Сон был достаточно неприятным. Внезапно очнувшись, словно от толчка, Габаритов пару секунд хлопал глазами, не в силах сообразить, где находится, а потом наконец сообразил и снова нацелил смартфон на изолятор. Оказалось, что мальчик в этот момент пытался открыть замок, а отец стоял напротив него, отделённый от нашей реальности пуленепробиваемым стеклом, и давал ценные указания. В руках у ребёнка была связка ключей, которую он, вероятно, украл у полицейских. Теперь он проверял один ключ за другим, по очереди приставляя их к замочной скважине. В конце концов одна попытка увенчалась успехом. Радостная улыбка осветила лицо задержанного. Каким-то ключом из той же связки мальчик расстегнул наручники, и вскоре отец уже растирал запястья, периодически бросая на сына благодарный взгляд. Наконец, взяв друг друга за руки, они подошли к Габаритову попрощаться.

“Мы уходим, а ты остаёшься, – немного грустно сказало тонкое существо, слегка покачиваясь от лёгкого ветерка из форточки. – Извини, друг, но в чрезвычайных ситуациях каждый сам за себя. Без обид?”

“Без обид”, – кивнул Габаритов, пожимая его руку.

“Надеюсь, ты тоже выберешься отсюда рано или поздно. Не теряйся, в общем, а мы пошли”.

На цыпочках проскользнув мимо полицейских и врача, отец и сын двинулись к двери. Мальчик, обернувшись, показал Габаритову язык, и тот в ответ снова показал ему свой и помахал на прощанье смартфоном. Но только они собрались открыть дверь, как та открылась с другой стороны, и двое полицейских ввели в кабинет Чучумашеву, этолога-любительницу из Перми. Рассеяно кивнув ей с носилок, Габаритов прикрыл глаза. Ему нравилось спать на верхней полке, и он всегда с удовольствием менялся местами с женщинами, даже если те и не просили. Стук колёс поезда дополнительно убаюкивал, и антрополог быстро погружался в сон. Прощай, недружелюбный Авгиевск. "Главное, – думал Габаритов, – чтобы проводница не забыла меня разбудить". Поезд прибывал в Суходелово в четыре утра, и он боялся проспать.

февраль-апрель 2019