Гаврилову нравилось смотреть, как его секретарша ест. Словно в гастрономическом калейдоскопе мелькали перед Гавриловым пальцы, запястья, вилки, ложки, ножи, фрагменты еды и рот, большой красивый рот, методично принимающий подношения от своей хозяйки. За все годы их совместной работы следователь превратил зрелище обедающей Тамары в своеобразный фетиш, но не эротизированный, а чисто эстетический. Сам он, скорее, воспринимал пищу как необходимую заправку для организма, но ему нравилось во время обеда путешествовать по самым разным кафе и столовым их города и изучать их ассортимент. Постепенно следователь начал брать с собой и молоденькую секретаршу: в первый раз просто за компанию, предполагая, что девушка голодна, потом – по привычке, и затем уже – как фетиш. И ещё Гаврилов очень любил слушать, как Тамара говорит во время еды, особенно с набитым ртом. Вот и сейчас она быстро пыталась прожевать фаршированный луком баклажан, чтобы успеть выразить уже созревшую в её голове мысль, но не успевала, и поэтому начала говорить, ещё не прожевав до конца, а Гаврилов с умилением смотрел на её блестящие от жира и помады губы, готовый внимать каждому услышанному слову.
– Потряфаюфий вкуффф, фшафтье-то какое! – карие глазёнки Тамары блестели от восторга. Проглотив наконец, секретарша продолжила: – В последний раз я ела баклажаны с луком на море, в детстве, мама повела меня в кафе, точно как вы сейчас, и в меню были только эти баклажаны, представляете? Даже хлеба не было. Вот и сейчас я ем без хлеба, вы заметили? Я словно в детство окунулась, Озарян Фёдорыч. Баклажан и лук, столько лука – боже, какой вкус, да ещё и с сыром! И ведь это же наверняка чистая случайность, что они тут сегодня в меню оказались. Вряд ли вы могли мои мысли прочитать, тем более, что я и сама про это не вспоминала уже лет двадцать.
– Вы кушайте, Тамара, кушайте! – ласково сказал Гаврилов.
Кивнув, женщина снова склонилась над тарелкой. Свою порцию следователь уже слупил, бездушно умял, а вот Тамара ела с душой – примерно как и он сам уже тридцать лет отдавался любимой работе – и на это было приятно смотреть. Это заряжало Гаврилова какой-то энергией молодости, он ощущал себя готовым на любые подвиги ради своего долга, но сегодня после обеда у него намечалось небольшое окно: дело двух форточников, которые одновременно влезли в одну и ту же квартиру через разные окна на разных сторонах дома, было закрыто перед обедом. Этим нелепым неудачникам, подравшимся друг с другом во время неудачного ограбления, теперь надлежало отправиться в места достаточно отдалённые от их родного города, а вот Гаврилов до сих пор оставался здесь, в этом городе, в этом кабинете, словно сросся с ним, пустив корни в самую суть местных органов МВД. Жена от него ушла ещё пять лет назад вместе с маленьким сыном, но он по ней не очень сильно грустил, поскольку было просто не до этого (с сыном Гаврилов виделся раз в месяц и исправно платил алименты). Иногда коллеги подшучивали над ним и Тамарой, пытаясь их поженить, но грозное покашливание Гаврилова быстро пресекало их инициативу, а сама Тамара, которая тоже была разведена, сильно смущалась и чем-нибудь кидалась в юмористов или толкала их. Гаврилову, конечно, было интересно, как она реализует свои половые инстинкты, но как следователю и как человеку ему не хотелось об этом даже думать. Наверняка у неё был какой-то любимый мужчина – не могло не быть. Свою секретаршу Гаврилов воспринимал исключительно как подругу по работе и гастрономический фетиш, да и она сама никогда не проявляла к нему никаких чувств, кроме крайне дружеских. Обоих это, судя по всему, более чем устраивало.
С этой чуткой женщиной Гаврилов мог расслабиться. Мог поговорить с ней о чём-то таком, о чём никогда не заговорил бы с друзьями, которые знали только одну сторону его личности: смелую, принципиальную, решительную, не склонную к сантиментам. С ними Гаврилов мог обсудить машины, охоту, спорт и так далее, но это всё равно был не полный он, а как бы частичный. Данная дихотомия не беспокоила следователя: как считал он, всему должно быть своё место, и в определённых локациях и декорациях неуместны те аспекты поведения и диалоги, которые уместны в других. Вот и сейчас он решился наконец задать вопрос, который он никогда бы не задал своим друзьям, чтобы не прослыть технически отсталым, но на который запросто могла дать ответ секретарша.
– Скажите, Тамара, – произнёс он, – а как печатать заглавные буквы на телефоне в СМС? Наверняка, вы знаете, – она и в самом деле должна была знать, поскольку очень часто что-то получала и отправляла через свой розовый телефон. – У меня аппарат старый, кнопочный, и…
– Озарян Фёдорович, – с возмущением в голосе прервала его Тамара, – ну сколько можно вам говорить, чтобы не отвлекали меня на такие разговоры, когда я ем? Я тут сосредоточена на еде, на вкусе, а вы с какими-то СМС-ками пристаёте. Несолидно, – она слегка набычилась и осуждающе посмотрела на своего шефа исподлобья.
– Простите, Тамара, простите! – ошарашенно и вполне искренне забормотал Гаврилов, вспоминая, что она и правда не раз так говорила. Ну что за дырявая память?.. И в самом деле – пускай она кушает, а он – любуется, а про заглавные буквы и позже узнать можно. Господи, подумал он, какой я неуклюжий вне работы и всё забываю. Она ведь кушает, а я отвлекаю её на какую-то ерунду…
Отправив в рот очередную горку лука на фрагменте баклажана, секретарша погладила Гаврилова благодарным взглядом за понимание и принялась жевать, полуприкрыв глаза и млея от удовольствия. Подобный взгляд, подёрнутый поволокой запредельного наслаждения, Гаврилов видел только несколько раз: во время оргазма его бывшей жены и у одного опиоидного наркомана в притоне. Задумчиво подперев свой волевой подбородок крепким, побитым жизнью кулаком, следователь продолжил наблюдать за вкушающей Тамарой, и у него в очередной раз возникло некое трансцендентное ощущение, что она ест не только для себя, но и для него, и что весь этот мир существует лишь для того, чтобы он наблюдал, как она это делает. Гаврилов никогда раньше не задумывался о том, что секретарша может осознавать двойственную суть своего безгрешного чревоугодия, хотя, вне самого сомнения, она должна была видеть восхищенный взгляд начальника во время обеденных перерывов. Но осмысливала ли Тамара всё это или же воспринимала как есть, было неясно. За обед она всегда платила сама, а Гаврилов даже и не пытался нарушить этот ритуал, сформировавшийся за восемь лет их совместной работы.
Наконец секретарша покончила с баклажаном, аккуратно промокнула губы салфеткой и с хитрецой посмотрела на Гаврилова. В этом взгляде скрывалось очень много всяких смыслов и подсмыслов, и следователю казалось, что основной посыл он расшифровал: таким образом Тамара сообщала, что не сердится на него и что её грозный окрик был скорее притворством, чем выражением подлинного гнева, хотя, вне всякого сомнения, она и в самом деле была возмущена, когда её сосредоточенность прервали. Гаврилов расслабился и, откинувшись на спинку кресла, мягко улыбнулся Тамаре.
– Сменили бы вы свой доисторический телефон, Озарян Фёдорович, – сказала секретарша, решив, что пришло время вернуться к затронутой им теме. – И тогда бы у вас не возникали вопросы о том, как сделать буквы большими. Там почти на всех сейчас “Андроид” стоит с виртуальной клавиатурой, и заглавную букву напечатать так же легко, как и на обычном компьютере. Просто нажимаете “шифт”, грубо говоря, и печатаете, – и она выжидающе посмотрела на Гаврилова, таким образом намекая, что пришло время его реплики.
– Тамара, ну вы же знаете, что с такой техникой я не дружу, – ответил следователь немного смущённо, хотя в то же время ему не было стыдно за свою техническую неграмотность, поскольку его достоинства и умения перекрывали подобные мелкие недостатки. – Я как-то больше по внешнему миру специализируюсь, по физической стороне человеческой жизнедеятельности, так сказать. Я видел у друзей эти ваши смартфоны или как их там называют – согласен, удобно, да, но на мой взгляд они какие-то неустойчивые, что ли. Моему “сименсу” уже восемь лет, он огонь и воду со мной прошёл, я его и ронял, и топил, и даже наступил один раз, а на нём ни трещинки. А на эти ваши смартфоны дунешь – они и сломаются. Я серьёзно. Очень ненадёжная штука при моей работе. Поэтому я и хочу вас попросить, Тамара: объясните мне, пожалуйста, каким образом я могу печатать заглавные буквы именно на моём, как вы выразились, доисторическом телефоне.
Рассмеявшись, Тамара протянула через стол свою руку и дружелюбно сказала:
– Давайте ваш сотовый, шеф, так уж и быть, объясню.
Едва они приехали на работу, как Гаврилова вызвали к Погребу. Отлично – не успело открыться “окно”, как нарисовалось ещё какое-то дело! И, возможно, серьёзное! Гаврилов не любил отдых как таковой, не ходил в отпуск и обожал, когда его будят ночью. Напряжённо работая, он отдыхал.
Чуть улыбаясь в предвкушении, следователь быстрым шагом двигался по коридорам и лестницам родного отделения на встречу со своим начальником, полковником Погребовским по кличке “Погреб”. Никто и никогда не видел его лица – по крайней мере, никто из ныне работающих здесь. Ходили слухи, что Погреб когда-то был охранником самого Робота и ценой своей жизни участвовал в обезвреживании знаменитой Магнитной Бомбы, но проверить это было сложно, а верилось в это легко. Гаврилов преклонялся перед этим человеком, Погреб был его кумиром, его маяком, освещающим дорогу через тёмную, полную чужих преступлений жизнь. Что бы ни советовал полковник Погреб, все беспрекословно стремились это исполнить, даже если это шло вразрез с их собственными интересами. Именно он когда-то посоветовал Гаврилову развестись, видя как тот разрывается между службой и семьёй, и теперь следователь был ему за это благодарен.
Пройдя через сложную систему лабиринта охранных шлюзов, Гаврилов очутился перед кабинетом секретарши Погреба – шестидесятилетней Секунды Проформовны по кличке Сова. Эта грозная внешне женщина действительно выглядела как антропоморфная сова: пристальный и мудрый взгляд, короткие, похожие на перья волосы, вечная нахохленность и нос, напоминающий клюв. Никто не знал, была ли она когда-то молодой, поскольку даже самый старый полицейский, вечный сержант Волобровченко, божился, что когда он в молодости пришёл сюда работать, Секунда Проморфовна уже годилась ему в бабушки. Позволив охраннику себя обыскать, Гаврилов вошёл наконец в приёмную и поздоровался с Совой. Та молча кивнула и лёгким движением головы указала ему на шкаф.
Поклонившись портрету робо-императора на стене, Гаврилов снял с вешалки эмвэдэшную накидку и, набросив её себе на плечи, направился к шкафу. Система безопасности Погреба была очень серьёзной, и вход в бункер, откуда он руководил отделением, осуществлялся через обычный шкаф, а вернее его имитацию. Ложная же дверь в кабинет полковника, располагающаяся справа от стола Совы, вела в никуда и мгновенно била током того, кто попытался бы её открыть без авторизации.
Внутри шкафа находилась металлическая вертикальная лестница, ведущая вниз. Спуск по ней занимал около двух минут, а каждую третью ступеньку нужно было пропускать для избегания ловушек. И вот наконец он ступил на мраморный пол самого нижнего уровня полицейского бункера. Перед ним была бронированная дверь в кабинет Погреба. Чуть приподняв голову навстречу видеокамере, Гаврилов улыбнулся, поправил накидку и решительно постучал.
Однако когда он входил сюда впервые, ему было не улыбок. В те дни Гаврилов был ещё молод и раскрыл всего два дела, но начальство видело в нём большой потенциал, и вот однажды его вызвал к себе сам Погреб. Коллеги одобряюще хлопали его плечу, а Сова шепнула, чтобы он ничего не боялся, даже если будет страшно. И вот Гаврилов спустился вниз по лестнице, и дверь, ведущая в кабинет начальника, пискнула и въехала в стену. Он шагнул в тёмную комнату, в которой кроме стола и огромного кресла за ним больше не было никакой мебели. К столу вела ковровая дорожка, на стене висел огромный портрет Робота. А за столом… за столом сидел человек, вернее Человек. И это был полковник Погреб. Благодаря освещению, посетителям были видны только кисти его рук, сложенные на столе перед ним. Понятие субординации казалось материальным в этом помещении.
– Ну, здравствуй, Озарян, – твёрдый мужской голос раздавался со всех сторон одновременно благодаря специальной акустической системе. Гаврилов заозирался было по сторонам, но тут же взял себя в руки и замер по стойке смирно. – Слышал, ты сейчас свободен?
– Долгих лет жизни вам, товарищ Погребовский, – следователь поклонился начальнику и тут же распрямился вновь, поскольку, как гласила молва, слишком долгие поклоны Погреб не любил. – Да, как раз вчера закрыл дело.
– Отлично. У меня для тебя есть одно задание… весьма непростое… но никому другому я его поручить не готов. Выездная сессия первого уровня, так сказать. – Гаврилов озадаченно охнул. – Да, понимаю, в родном городе работается комфортнее, но есть такие зоны у нас в регионе, где местные следователи просто не справляются. Причины для этого бывают разные, сам понимаешь: от чисто внешних, когда преступники очень умны, до чисто внутренних, когда человеческий фактор превалирует, увы, над расчётами компьютера, и назначенные следователи оказываются просто некомпетентными. И у нас в области нарисовалась такая точка, где, как мне видится, обе эти причины слились в одну большую беду. Главный следователь там глуп, полицейские слабы или подкуплены, и – как результат – экспоненциальный рост преступности. Это какая-то клоака, Озарян. Треть города лежала, треть лежит и ещё треть ляжет, если мы вовремя вмешаемся. Нормальных людей там раз-два и обчёлся, но шанс исправиться есть у всех, Робот даёт его каждому, даже оппозиционерам. – (Тут Гаврилов мысленно усмехнулся, вспомнив "своего" оппозиционера Вову, которого к нему прикрепляли для исправления). - Я посмотрел видео на ютубе, снятые разными местными жителями, почитал отчёты и понял, что дальше затягивать нельзя. Не имеем права. Ведь если мы допускаем существование целых городов в качестве притонов, то как мы смеем вообще называть себя Великой Империей? Как можем врать Роботу, что показатели роста преступности с каждым годом всё снижаются? Да, кое-где они действительно снижаются, особенно в мегаполисах, потому что тут у нас и полицейских больше, и с духовным образованием получше, но такое впечатление, что за счёт этого вся преступность выдавливается в регионы, окапываясь там как диверсант в тылу противника. Нравственность на нуле, духовности никакой, и даже главный историк в том городке замешан в чём-то нехорошем, судя по слухам. В общем, направляю тебя туда как чрезвычайного инспектора с неограниченными полномочиями. – Гаврилов потрясённо ахнул. – Дела, значит, обстоят так: нам как раз выделили три миллиарда рупий из государственной казны на это дело, то есть мы попали под программу восстановления духовности и нравственности в регионах. Это, сам понимаешь, не шутки. А поскольку я человек прямой, то скажу тебе как есть: чем меньше денег ты затратишь, тем больше премиальных получишь. Подожди, не перебивай, я прекрасно знаю, что премиальные тебя мало интересуют, как, собственно, и меня, но тем не менее деньги лишними не бывают, они всегда пригодятся. Заодно и ремонт в отделении сделаем нормальный, "московский". В общем, Озарян, экономь там где можешь, но без нужды не экономь. Если сочтёшь нужным потратить всё – трать всё. Я тебе доверяю и думаю, что деньгами ты распорядишься с умом. Закину на твой счёт все три миллиарда, в общем. – Гаврилов выдавил из себя какой-то нечленораздельный звук. – Привезёшь назад миллиард – отлично. Потратишь всё до копейки – да и Робот с ним, ни слова не скажу. Ты, главное, нравственность там подними и духовность, в общем. И для отчёта обязательно составь эту, как её, корреляцию между размерами населённых пунктов и количеством преступлений на душу населения. Ну как, справишься?
– Я… – пробормотал Гаврилов. – Конечно, я справлюсь, товарищ Погребовский. Абсолютно гарантирую полное искоренение преступности, подъём духовности, корреляцию и всё сопутствующее…
– Тогда до свиданья, и желаю успеха.
– До свиданья, товарищ Погребовский! – выкрикнул Гаврилов, по-армейски эффектно развернулся и строевым шагом отправился к лестнице. Ноги были словно ватными, а воздух казался густым и вязким, как сироп. Инспектор по нравственности? Он? Составить корреляцию? Но что это вообще такое и как составляется?.. Великий Робот, и в какую же глушь его посылают? Гаврилов не то чтобы внутренне оспаривал приказ Погреба, но он привык действовать жёстко, а вместо этого его швырнули на какую-то просветительскую работу, где придётся читать лекции неотёсанной деревенщине и заниматься статистикой. На инстинктивном уровне он весь кипел от несогласия, словно сталь в доменной печи, но разум тут же лил туда ледяную воду, что в какой-то степени остужало гнев следователя, но от резкой разницы температур заставляло его дёргаться и издавать тихие шипящие звуки. “Я справлюсь, – внушал себе Гаврилов, быстро карабкаясь вверх по лестнице. – Я справлюсь, чёрт побери”.
И он действительно справился. Преступность в маленьком областном городке была полностью побеждена, нравственность восстановлена, развратный историк отправлен на рудники вместе с продажным следователем, около трёх сотен преступников всех мастей легли на долгосрочную заморозку, несколько тысяч жителей, включая подростков, подвергли принудительному сканированию и, как следствие, генной корректировке, а корреляцию ему помогла составить местная библиотекарша. Но что ждало его сейчас? С Погребом он виделся всего трижды, и каждый раз эти визиты были полны неожиданностей. Второй раз Гаврилов удостоился аудиенции спустя год после того прогрессорства в провинции, и Погреб просто пригласил его попить чаю и поблагодарил за хорошую работу. В третий же раз – пять лет назад, то есть спустя почти семь лет после их последней встречи – полковник вдруг решил поговорить с ним по душам, о жизни, о политике, о природе. Устроившись на удобном диване в трёх метрах от стола своего начальника, Гаврилов с трепетом слушал его рассуждения и советы. Как оказалось, полковник не только очень хорошо во всём разбирался, но и был также осведомлён обо всех аспектах жизни своих подчинённых.
– Развёлся бы ты, Озарян, – сказал под финал их встречи полковник. – Вижу ведь, как ты сам мучаешься и жену мучаешь. И пацана твоего жалко: не видитесь вы с ним почти. Не надо себя корить, ты не виноват ни в чём. Робот за нас всё решает, и всегда решает правильно, а вот мы порой поступаем наперекор ему, и оттого и страдаем. Робот дал тебе аватару следователя, а ты сам знаешь, какая у следователей специфика: работа, работа, работа и ещё раз работа. А жену ты сам выбрал, а не Робот её тебе дал, поэтому сейчас ты на перепутье и стоишь: или работа, или семья. С семьёй ты счастлив не будешь, потому что семья всегда будет тебя как якорь ко дну тянуть, претензии вечные предъявлять, а с работой и без семьи будешь на высоте всегда. Знаю, как ты страдал, когда тебя ночью вызывали, а жена ругалась. Не подходите вы с ней друг другу, Озарян. Не понимает она тебя. Всё, иди. И обдумай мои слова. Начальник дурного не посоветует. С нами Робот!
И вот полковник Погреб вызывал его снова. Что ждало следователя на этот раз?..
Дверь открылась, и он вошёл в тёмную комнату.
Гулянка была в самом разгаре, ничто не предвещало беды, но в какой-то момент безмятежная целостность массовой вакханалии оказалась нарушена незапланированным сторонним визитом и треснула по швам, сквозь которые хлынул в ресторан поток духовности и морали, агрессивно вытесняя царивший там до этого гедонистический угар. Этим вечером в “Имперских амбициях” отмечали день зачатия Ивана Окунева по кличке “Жупел”, трижды размороженного владельца роборемонтной станции на Пушкина, 21, и ресторан был битком набит его друзьями и подругами, которые уже два часа пили, ели, танцевали, шумели, дрались, боролись, совокуплялись в укромных уголках, придумывали различные конкурсы, роняли мебель, стреляли из лука в потолок и пол, употребляли наркотики, пели караоке и так далее. Справа от входа лежала в опрокинутом виде стойка с затянутыми в плёнку журналами, на каждом из которых мигала красная наклейка "Срам". После очередного бурного танца гости снова расселились по своим местам, чтобы выпить за здоровье Жупела, но внезапно со стороны входной двери послышался какой-то шум, но, правда, слышали его пока ещё не все.
В “Имперские амбиции” вошла сама нравственность.
За крайним столиком у входа мирно пили водку, периодически истязая друг друга армрестлингом, Олег “Шомпол” и Ашот “Твоюмать”, друзья зачатника. Когда рядом с ними выросла высокая тёмная фигура, они вначале не обратили на неё внимания, однако визитёр резким движением вдруг вырвал из руки Олега недопитую бутылку водки и, перевернув её, осуждающе заговорил под журчание выливаемого алкоголя:
– Боже мой, куда я попал! Это же вертеп разврата, кузница пороков, скрывающаяся под духовным названием! – несмотря на гремящую музыку, его громкий голос был слышен даже за соседним столиком. – Столько грешников в одном месте, Робот правый! И прямо среди бела дня!
Ашот вскочил и едва занёс руку для удара, как вдруг осёкся и застыл с отведённой назад рукой и широко открытым ртом, из которого вот-вот должен был вырваться (но не вырвался) протестующий крик. Даже его затуманенный алкоголем мозг подсказывал, что с вошедшим лучше не связываться.
Ибо это был не человек.
В ресторан пришёл государственный робо-инспектор.
Толкнув Ашота в грудь с такой силой, что тот упал на стул, а потом и вместе со стулом, госробот-морализатор двинулся сквозь толпу, пристально сканируя зал. Он был антропоморфен и даже красив: точёные черты лица из биопластика, короткие светлые волосы с намертво зафиксированным зачёсом набок, здоровый искусственный румянец на щеках. Одет робот был в строгий тёмный костюм, светлую рубашку и галстук. Когда он шёл сквозь людей, веселье сразу стихало, отовсюду слышались возмущённые крики, но связываться с государственной машиной не хотел никто. За ним бежали взволнованный швейцар и вышибала с окровавленным лицом.
Остановившись напротив какой-то раскрасневшейся девушки, до этого яростно плясавшей, морализатор вперил в неё свою оптику и закричал:
– Робот мой, Елена Артамоновна, – (он уже знал, кто она, поскольку прогнал её изображение через базу данных), – и вы здесь! Позор, позор! – громкий голос раздавался из динамика внутри головы, но искусственные губы робота иногда шевелились несинхронно со звуком. – Штраф за нарушение нравственности выписан и отправлен вашему папеньке две секунды назад, плюс обязательное посещение вами курса лекций по моральному облику незамужней дамы, а теперь соизвольте-ка покинуть эту чудовищную вакханалию, пока я не вызвал за вами нашу карету! Так-так-так, а это у нас кто? – он повернулся к другой даме, пышной брюнетке лет тридцати с глубоким декольте. – Робот правый, женщина, да вы же оплот безнравственности! – перед ним была зарегистрированная ЖЛП, и от возмущения машина зарумянилась ещё больше. – Это чудовищно! Непостижимо! Распутница, да в твоих глазах не видно ни проблеска совести! – внезапно перейдя на “ты”, он резким движением задрал её юбку и испуганно ахнул: – Стыд и срам, она ведь даже без трусов!
Веселье скомкалось, музыка остановилась. Пьяные гости растеряно смотрели на робота и друг на друга, принимая отрезвители для прояснения восприятия, а морализатор, вновь опустив юбку падшей женщины, продолжал возмущённо сокрушаться:
– Куда я попал? Лото и Мичо! Я думал, это порядочное заведение, а это какой-то притон! – резким движением могучей руки он смахнул со стола около десятка бутылок с алкоголем и двинулся по залу, хрустя осколками. – Как же так, люди?!
Какая-то кучерявая дама средних лет подлетела к роботу и, гневно уставившись на него, закричала:
– Бездушная скотина! Почему вы мешаете людям наслаждаться жизнью?! Из-за таких, как вы, обычные люди стали преступниками! Вы хуже фашистов! Ненавижу! Ненавижу! – и своими кулачками она принялась колотить робота в биопластиковую грудь.
Тем временем рядом с окровавленным охранником нарисовался директор ресторана, трёхсотлетний Мафусаил Кац. Выглядел он крайне перепуганным, но свой страх перед роботом решил выместить на подчинённых. Пока морализатор крушил столы и читал проповеди, Мафусаил Кац принялся отчитывать охранника.
– Какого дьявола ты его сюда пустил? – закричал он шёпотом. – Я за что тебе плачу, идиот?!
– Да что бы я сделал? – забормотал охранник – Он меня даже и слушать не стал, просто врезал и прошёл. Зуб мне выбил, гад. Это же госмаш, я не смог бы его остановить, даже если бы захотел! И никто не смог бы!
Впрочем, директору ресторана это и так было понятно. Отмахнувшись от охранника, Мафусаил помчался в сторону робота, то и дело всплескивая руками или хватаясь за голову при виде разрушений и гнокости, которые тот производил. Однако прежде чем он достиг робота, его самого настиг разгневанный именинник, имеющий в их мире гораздо более высокий статус, чем Мафусаил Кац.
– Слышь, Маф, я для чего у тебя зал арендовал, а? – он вырос сбоку от директора и мощным рывком развернул того лицом к себе. – Чтобы морали выслушивать? Я что, представление какое-то заказывал, что ли? Это ресторан или цирк?!
– Господин Жу-жу-жупел, – от волнения директор начал заикаться, – приношу, приношу свои извинения, покорнейше! Но это форс-мажор, вы же сами понимаете… Это даже не плановая проверка, ведь моё заведение удалено из реестров. Наверное, подставил кто-то…
– “Жу-жу-жупел!” – передразнил его именинник, презрительно скривившись. – Деньги мне все обратно вернёшь, понял? – спросил он грозно. – Ни ногой больше к вам! Уходим, братва! – крикнул он, направляясь к выходу. За ним, разочарованно гудя, потянулась толпа гостей.
– А, крысы бегут с корабля! – насмешливо загрохотал робот. – Бегите-бегите, в любом случае вы все идентифицированы. Ждите штрафов и новых назначений! Далеко не убежите всё равно, ибо от Ока не скрыться. А этот клоповник сегодня же будет закрыт, уверяю! Мы откроем тут детский кукольный театр. Приходите сами и приводите ваших детей! Добро пожаловать! Слава Роботу! В первый день всех наших клиентов ждёт приятный бонус: для них на целый год отменят комиссию при взносах на апгрейд Робота.
Одновременно и восхищаясь новым заданием, и на каком-то уровне даже пугаясь его (поскольку работа предстояла нешуточная), Гаврилов быстро шагал к своему кабинету. Его руки шарили в карманах кителя в поисках пульта от сейфа с последышем. Все, кто попадался на его пути, почтительно отступали в сторону, а он их даже не замечал, быстро подгружая в себя новые директивы и онлайн-допинги из полицейского "озера". Судмедэксперт по кличке Штатив – длинный, тощий, нескладный – при лобовом столкновении с Гавриловым аж отлетел к стенке и несильно ударился плечом, но, правда, ничуть не обиделся, а даже наоборот улыбнулся.
Миновав пост Тамары и войдя в кабинет, Гаврилов открыл личную оружейную и с удовлетворением отметил, как плавно, почти женственно, разворачивается полицейский алгоритм, чувствуя приближение хозяина. Вытянув вперёд правую руку тыльной стороной ладони вверх, следователь манящими движениями пальцев подозвал к себе последыша, и тот скользнул навстречу тепловому контуру человека словно растение, тянущееся к солнцу.
2018