← На сайт · Все тексты

Алексей Шведов

ДНЕВНИК ЛИЗЫ ГИМАЛАЕВОЙ

Глава 1. Дом

Для начала я опишу наши дом и подъезд. В основном, конечно, подъезд, а точнее, его жильцов. Дом у нас самый обычный, стоящий среди других таких же трёхэтажек на городской окраине. Расположение у него не очень удобное: до ближайшей автобусной остановки минут десять пешком, а до ближайшего продуктового магазина – минут пять; аптеки поблизости нет. Но, в общем-то, жить можно, привыкли.

В нашем доме два подъезда. Мы живём в первом подъезде на втором этаже в квартире номер пять. Всего на каждой площадке по три квартиры: однокомнатная и две двухкомнатных. У нас двухкомнатная. Поскольку нашу квартиру я рассматриваю как условную точку отсчёта, начну описание жильцов не по порядку снизу вверх (“В первой квартире живёт такой-то, а во второй – такие-то”), а вверх, вниз и вбок от нашей квартиры, то есть сперва расскажу о тех, кто снизу, сверху и сбоку.

Слева от нас, в однокомнатной квартире № 4, проживает бывший слуга какого-то крупного царского чиновника. Сейчас он находится на вынужденной пенсии по инвалидности. Когда-то я не знала, кто он такой, но мне всё рассказал дедушка. Видим мы этого мужика редко, но в то же время нельзя сказать, что почти не видим. Два года назад квартира несколько месяцев пустовала: после смерти какой-то бабки вначале не могли найти её наследника, а когда наконец нашли, то выяснилось, что он тоже умер, и поэтому квартира отошла государству, которое и поселило там эту полуобезьяну. Во время какой-то аварии слуга обо что-то ударился головой, треснуло несколько микросхем в шлеме, что полностью отключило его от механизма управления. Надевать новый шлем на него же сочли нерентабельным, поскольку полное восстановление работоспособности слуги было под сомнением. Короче, целесообразнее заказать нового слугу, чем пытаться переобучить старого. А так как этот мужик почти двадцать лет не снимал шлема (с десятилетнего примерно возраста), то выглядит и ведёт себя как умственно-отсталый. Мы с дедушкой это обсуждали; дедушка говорит, что, мол, тот мужик настолько привык к тому, что его нервной системой управляют, что без шлема ведёт себя почти как новорожденный, попавший в тело взрослого. Многих простых действий выполнить не может, всю пенсию пропивает. В квартиру, слава богу, никого пить не водит (видимо, это для него святая святых), пьёт с кем-нибудь во дворе или в одиночку, но зато телевизор порой орёт так, словно от уровня громкости зависит его, соседа, жизнь. Попытки поговорить с ним на эту тему не увенчались ничем. Он вроде бы и понимает тебя, и в то же время как бы не понимает. Он просто смотрит на тебя – и всё. Вид у него такой, словно он одновременно и в себе, и не в себе. “В себе” – потому что лицо его обычно насупленное, серьёзное, как будто он над чем-то глубоко задумался, а “не в себе” – потому что сразу понятно, что он какой-то замороженный, не от мира сего, то есть. Любит сидеть у подъезда и молчать, уставившись в одну точку. Странный тип, в общем. Относительно безвредный и социально бесполезный. Моё мнение: лучше бы его усыпили. А в итоге нашими же налогами оплачивают никчёмную жизнь какого-то овоща. Правда, он не простым слугой был, а придворным, поэтому возможно, что о нём так заботятся в основном из привязанности или даже суеверия, как говорит дедушка. Два раза в неделю к нему приходит соцработница, убирается, еду приносит, ну и какие-то сексуальные ритуалы помогает совершить. Правда, после упоминаний половых отношений в разговоре со мной дедушка всё время извинятся и делает вид, что оговорился, но речь пока что не о нём. В общем, он утверждает, что последнее – у неё в контракте. “Муж не возражает” – мол, такой параграф тоже в контракте есть.

Всё это – по словам дедушки. Мама же категорически утверждает, что дедушка всё это придумал: мол, наш сосед – обычный слабоумный (на пенсии по психиатрической инвалидности), а никаких слуг, управляемых через какой-то шлем, не существует в природе. Я передала это дедушке, и он мне сказал, что мама некомпетентна во многих вопросах и особенно в вопросах тайной царской политики и современных технологий, поэтому слушать её не стоит. Покопавшись в своё время в интернете, я и правда ничего такого не нашла, на что дедушка ответил, что такая информация засекречена. Судя по фактам, мама скорее права, чем неправа, а дедушка скорее неправ, чем прав, но теория дедушки выглядит куда интереснее маминой банальности.

Справа от нас в двухкомнатной квартире № 6 проживает семья Воробьёвых: отец-хирург, мать-частный логопед и десятилетний сын-заика. Они нешумные, чистоплотные, у них есть машина и каждые выходные они устраивают во дворе пикник, демонстративно пожирая тонны продуктов. За собой всегда убирают, не кричат.

Над нами, в восьмой квартире, неизвестно кто живёт. Этих людей никто из соседей никогда не видел, но говорят, что живут они там очень давно… Как и чем они питаются – непонятно. Дедушка предполагает, что они невидимые, а мать – что больные. В общем и целом, “невидимые” соседи нам не мешают.

Под нами, в квартире № 2, снимает квартиру молодая семья. Иногда они целыми днями и ночами чем-то хлопают. Дедушка из-за этого часто курит ночью, а порой стучит тростью по полу, призывая нижних соседей угомониться. Видела я их всего несколько раз, выглядят оба очень интеллигентно, носят пенсне и лорнет, соответственно. Девушка при встрече со мной два раза опускала глаза почему-то, а парень однажды зачем-то затряс головой и резко сбросил пенсне в подставленные ладони. По какой-то неясной причине меня это ужасно оскорбило, но я так и не смогла понять, почему. Хлопки они производят очень странные, словно кто-то очень громко хлопает в ладоши, но невозможно хлопать в ладоши так громко. Происходит это в любое время суток. На просьбы мамы перестать хлопать они всегда (по её словам) делают удивлённые глаза и говорят, что никаких подобных звуков не производят, а, мол, это трещит что-то в архитектуре дома.

Про остальных соседей напишу как-нибудь потом, поскольку внезапно мне захотелось посвятить главу моему дедушке, который, так сказать, не менее важный атрибут нашей семейной реальности, чем я или мама.

PS: Сам текст этих биографических заметок я потом немного правлю, чтобы он получше читался, поэтому не стоит удивляться достаточно стройному стилю повествования в этаком полу-дневнике.

Глава 2. Дедушка

До выхода на пенсию дедушка работал следователем. Но по моим субъективным воспоминаниям он всегда был пенсионером, и мне странно представить его в какой-то иной роли. Если судить по его многочисленной устной мемуаристике, это был отважный человек, который в любую погоду ходил в полицейском бушлате и с наганом, а все городские преступники боялись его как огня. Последнее, однако, не мешало им регулярно совершать разные коварные преступления, в том числе и направленные специально на дедушку, который охотно принимал вызов и распутывал преступные головоломки любого уровня сложности. Это была своеобразная игра между ним и представителями местной криминальной субкультуры, и ставкой в ней были свобода преступника и репутация дедушки. Бандиты всё время надеялись, что на этот раз-то они выиграют, но дедушка щёлкал их преступные ребусы как орехи, и один за одним локальные криминальные деятели отправлялись за решётку. Тем не менее, преступности в городе не убавлялось, в том числе и потому, что прослышав о дедуктивных способностях дедушки, в город регулярно приезжали преступники из других городов и даже стран, чтобы бросить вызов местной знаменитости. В итоге, в городе наблюдался не только отток криминальных элементов, но и приток, и складывалось такое впечатление, что приток во много раз превышал отток. Когда я однажды намекнула дедушке, что, получается, он сам и был основным криминогенным элементом города, раз его существование вызывало такое гигантское количество нарушений закона, дедушка сперва невероятно разозлился, а потом успокоил меня той информацией, что после его увольнения баланс преступности снова пришёл в норму.

Более того, по его словам, дедушка дополнительно отличался от своих коллег тем, что порой не преступление находило его, а он сам находил преступление. На преступления у него был, как говорится, особый нюх. К примеру, идёт он на обед и вдруг чувствует некий Зов, а следуя этому зову, в конце концов достигает той точки пространства, в которой совершается какой-либо противоправный поступок. Ну а дальше – в зависимости от обстоятельств. Честно говоря, я почти на сто процентов уверена, что все свои истории дедушка придумал, поскольку их атрибутика словно не из нашего мира. Он сам говорит, что я слишком маленькая, чтобы помнить прошлое, и что в те дни всё было именно так, как он описывает. Мама, слушая этот диалог, лишь скептически фыркала, но не более того. С другой стороны, все дедушкины истории выглядят пугающе логичными и не имеют никаких брешей в сюжетах, то есть сходу такое не придумаешь. К тому же, его нарративная, так сказать, техника намного выше по уровню, чем его же повседневная речь, и это дополнительно меня озадачивает. Иногда кажется, что кто-то другой вещает через него все эти истории – настолько они не соответствуют моим представлениям о дедушке. Впрочем, даже если он и врёт, то это не мешает мне любить эти истории, этих героев и тот забавный героический образ, который дедушка зачем-то выдаёт за себя самого.

Напарником дедушки был некий мужчина, которого все коллеги за глаза называли Утрамбонусом, поскольку 1) когда они однажды взяли воровскую малину, то все воры не вмещались в "воровозку" (термин дедушкин), и тогда следователь этот посоветовал утрамбовать их поплотнее, 2) в школе он играл на тромбоне и однажды рассказал про это на корпоративной гулянке. Склеил же две эти истории в одну не кто иной, как их водитель, когда на другой корпоративной гулянке, в нетрезвом состоянии описывая коллегам какую-то рабочую ситуацию, обозначил личность того следователя именно этим словом, и с тех пор оно и стало нелегальным псевдонимом этого представителя уголовного розыска. Настоящее же имя Утрамбонуса мне известно не было, от моих уточняющих вопросов дедушка всё время отмахивался, а мама мне сказала, чтобы я не забивала этим голову, поскольку в реальности такого человека, скорее всего, не существовало. В любом случае, персонаж был очень ярким, но при этом – моим самым нелюбимым. Он постоянно всё путал, мешался, терял, случайно выбалтывал преступникам разные секретные сведения и так далее. Зачем его вообще держали в полиции – непонятно. Мама мне сказала, что, скорее всего, дедушка описал в нём себя, но просто неосознанно спроецировал свой характер на якобы пародийного персонажа. Что ж, вполне достойная версия.

Одно время я записывала все рассказы дедушки на мемо. Вот одна из его историй:

"Есть люди, которые только притворяются людьми, а на самом деле под оболочкой многих из них таятся ужасные монстры. Это преступление произошло в нашем городе поздней осенью, когда обувь горожан выглядела как большие комки грязи, а сами они ходили припорошенные мокрым снегом и с зонтами. Я только что закончил допрос Маши Не-Влезай-Убьёт, в очередной раз попавшейся на, хмммм, нелегальном массаже (прости, внучка), и очень устал. Мы продержали её у себя целых три часа, но в итоге просто выписали штраф и в два раза ограничили срок бесплатного питания в общественных трансформаторах на полгода. Она ушла, ругая нас на чём свет стоит, а мы с Утрамбонусом решили попить чайку перед уходом. Но странное предчувствие близкой беды терзало мою душу, поэтому едва я допивал чашку чая, как тут же просил напарника приготовить ещё одну. Уважая меня, он не осмеливался перечить, хотя то и дело поглядывал на часы. И вдруг в кабинет забежал взволнованный дежурный, не помню уже кто это был.

– Митрич! – закричал он (а "Митричем" они называли меня). – Срочно в машину, Корвалола ограбили!

Корвалолом называли одного миллионера, о котором сейчас мало кто помнит, так как он переехал жить в Москву, где его вскоре и убили за неосторожно брошенное слово в ресторане. Сюда он приехал вместе со своим особняком хрен знает откуда, чтобы бабки делать, ну и в общем удачно влился в местную околокриминальную иерархию. В принципе, мужик он был неплохой, хотя форма его носа многих и раздражала. Будь у меня такой нос и такие деньги, я бы давно уже сделал пластическую операцию, о чём не раз ему говорил, но Корвалол почему-то отказывался развивать тему и даже нервничал.

Итак, мы помчались к нему в особняк. Уже издали я увидел, что взволнованный Корвалол мечется по двору, стегая хлыстом прислугу. Я выпрыгнул из машины задолго до её полной остановки и, подлетев к месту классовой экзекуции, ловко перехватил руку миллионера как раз в тот момент, когда он занёс хлыст над своей кухаркой. Делал я это не из гуманных соображений, хотя маскировал своё поведение именно под них: крепко сжав запястье Корвалола, я быстро измерил его пульс. Он был нормальным, а не учащённым, и это насторожило меня.

– Не смей бить женщину, Корвалол! – сказал я для отвода глаз. – Она не виновата, что тебя ограбили. Лучше расскажи мне, что случилось и что украли.

Он сделал вид, что позволил себя успокоить, и пробормотав: "Опять за шкуру впрягаешься, Митрич!", жестами отправил прислугу подальше, после чего повёл меня к месту преступления.

Оказалось, что кто-то украл его любимую фарфоровую чашку, купленную на греческом аукционе за три миллиона евро. Прислуга клялась, что не брала, и при допросе этих запуганных людей мне стало ясно, что они и правда ни при чём. А вот поведение Корвалола казалось мне очень странным. Почему его пульс не был учащённым? Он напоминал мне актёра, исполняющего роль взволнованного нервного человека, будучи при этом совершенно спокойным. Внезапно до меня донёсся вопль Утрамбонуса: "Шеф! Шеф! Сюда, скорее!" Я помчался на его вопли, за мной понёсся и Корвалол. На бегу я уже жалел, что доверил своему помощнику осмотр местности, но с другой стороны – чем чёрт не шутит?

Утрамбонус держал в руке полицейское удостоверение.

– Нашёл под столом, шеф! Может, воры обронили? Но как странно! Неужели в краже замешан кто-то из наших?

Подозревая худшее, я взял у него документ и раскрыл. Мои предположения оправдались.

– Как ты это обнаружил?

– Я вёл осмотр помещений, шеф, полез под стол и вдруг увидел это!

– Это твоё удостоверение, идиот, – устало сказал я, возвращая ему документ. – Оно вывалилось из внутреннего кармана, когда ты наклонялся.

– Хм, и правда! – Утрамбонус рассматривал удостоверение с таким удивлением, как будто видел его впервые в жизни. – Спасибо, шеф!

Корвалол сбоку от нас хрюкал от восторга. Внезапно я повернулся к нему и – чисто ради тестирования одной теории – закричал:

– Руки за голову, быстро, ты арестован!

Это нужно было видеть! Корвалол весь побледнел, рухнул на колени, поднял руки вверх и забормотал:

– Не губи, не губи, начальник, виноват, каюсь, виноват, грешен!

– Я не священник, и твои грехи меня не интересуют, – отрезал я. – Ну что, дашь чистосердечные показания прямо здесь или поедем к нам на допрос? Ложное заявление в полицию – это не шутки.

– Здесь, здесь дам показания, начальник, только не губи, не отбирай у меня всё, я не буду больше, клянусь!

Я понял, что моя теория была верна, и что никто у Корвалола ничего не крал, просто он сам спрятал куда-то ту чашку, чтобы проверить мои дедуктивные способности. До меня давно уже доходили слухи, что он сомневается в моих возможностях, и вот наконец он решил это проверить… себе на беду.

– Поднимись, Виталик, а то слуги увидят, что ты перед ментом на коленях стоишь – конфузу не оберёшься, – сказал я с презрением.

– Не губи, не губи, начальник! – воскликнул он, вскакивая. – Не говори никому, что я перед тобой на коленях стоял, а то мне колени прострелят!

– Куда ты дел чашку, юморист?

– Не понимаю, как вы догадались! – он вдруг перешёл на "вы", а потом начал скакать туда-сюда с "вы" на "ты" и обратно, в зависимости от контекста. – Просто не понимаю. Видать, и правда эта… энтуиция. Чашка у меня под подушкой, начальник, целая-невредимая. Не губи, начальник, не заводи дело! Не хочу сидеть, на воле дел много! Виноват, не буду больше, бес попутал, клянусь! Но как вы догадались, скажите!

– Денег у тебя много, Корвалол, а мозгов мало, – сказал я добродушно. – Ты сам себя выдал. Помнишь, как я перехватил твою руку с хлыстом? Мне плевать на твоих служанок, я просто хотел измерить твой пульс. А сердечко-то у тебя колотилось спокойно-спокойно, хотя должно было биться как рыба в седле, то есть в силках. А дальнейшие выводы – это уже дело дедукции и, как ты выразился, "энтуиции".

Так и закончилась эта удивительная история; хотите – верьте, хотите – нет. На радостях, что мы не станем его арестовывать и тем самым лишать свободы, Корвалол снарядил нам баню, подогнал туда служанок (да что же я такое снова говорю, прости, внучка!), в общем мы попили чайку у него на кухне, да и разошлись. Позже я узнал, что он, оказывается, поспорил с местными урками на крупную сумму, что ему, мол, удастся обвести меня вокруг пальца. Проиграв же спор, он, как мне рассказали, вовсе не жаловался на судьбу и не ругал меня, а наоборот всячески превозносил и даже был горд, что проиграл спор. В общем, неплохой мужик был, не раз потом приглашал меня попариться с… прости, внучка… чайку попить с пирогами".

Глава 3. Я

Мама говорит, что я странная и что не нужно было отдавать меня в физико-математическую школу, которая, по её мнению, дополнительно исказила мою неокрепшую психику. На её взгляд, я теперь очень странно изъясняюсь, но ещё более странными (и даже опасными) ей кажутся мои оценочные суждения о чём-либо. Относительно её примитивного мировоззрения мои оценки реальности действительно могут выглядеть “странными”, с этим я не спорю. Но то, что я никогда не смеюсь (согласно её нелепым утверждениям), это всё-таки ложь. Иногда я смеюсь очень сильно; в последний раз это было всего три дня назад, когда кто-то ошибся номером: я сняла трубку, а мужской голос спросил, оплатила ли я страховку. Это показалось мне настолько смешным, что мама даже прибежала с кухни и взволнованно спросила, не подавилась ли я чем-то. Это рассмешило меня ещё сильнее, мама начала колотить меня по спине, а я всё это время держала в руках телефонную трубку. Представляю озадаченность того мужика! Мои попытки объяснить маме, что хлопки по спине скорее вредят её дочери, нежели помогают, не привели ни к чему: обычно мама меня почти не слышит и все мои слова как бы отфильтровывает (или же её мозг “переписывает” их, когда пытается донести из внешнего мира во внутренний). Что бы я ей ни говорила, она либо отвечает совершенно невпопад, либо продолжает давить на меня своей точкой зрения. Слышит она меня в основном тогда, когда я кричу. Один такой примечательный диалог я однажды записала (обмен репликами вёлся непрерывно, а не с промежутками):

– Лиза, ты не знаешь, куда я поставила кофе?

– Мама, откуда я могу знать, куда ты его поставила?

– Боже мой, Лиза, ну почему ты меня всё время перебиваешь, даже не дослушав? Причём тут какая-то глина вообще? Я куда-то кофе поставила, не могу найти, ты его, случайно, не видела?

– Мама, ты меня только что об этом спрашивала. Я не видела твой кофе.

– Погода какая-то дурацкая сегодня. Ах да, я куда-то кофе сегодня поставила, а найти его не могу. Не видела нигде?

– Нет, не видела.

– Ой, Лиза, как у тебя в школе-то дела? Кстати, я кофе куда-то задевала, он тебе не попадался, случайно?

– ДА НЕ ВИДЕЛА Я ТВОЙ КОФЕ!!!

– Боже, Лиза, ну почему ты всегда кричишь?? Неужели нельзя ответить нормально? Сказала бы сразу, что не знаешь, а то кричишь зачем-то…

И при этом она называет меня “странной”! В Физме, наоборот, про меня говорят, что я мыслю, говорю и действую как обычный человек, то есть слишком упрощённо, на их взгляд. И одноклассники, и учителя оценивают меня одинаково, поэтому возможно, что в конце концов меня оттуда исключат за несоответствие моего менталитета их групповой политике. Я и сама давно уже чувствую, что глуповата для них, но, тем не менее, меня тянет к ним (приятно находиться среди умных людей), а их – ко мне (какой-то “материнский” инстинкт, видимо). В классе я самая весёлая (мама ни за что бы не поверила), да и самой себе я кажусь очень поверхностной и легкомысленной на фоне всех этих юных гениев. Копировала их поведенческие характеристики я сначала искусственно, а потом уже к ним привыкла и стала воспринимать как естественные (и единственно верные), но в то же время одноклассники всё же видят во мне мимикрию, однако относятся к этому с пониманием.

Когда после шестого класса я перешла в Физму, меня тут же наградили кличкой “Очкастая Швабра”, но это было нисколько не обидно, поскольку, как оказалось, у всего класса были подобные нелепые клички в духе индейских имён. Старостой класса на тот момент был “Разбитый Чайник”, главного спортсмена по каким-то причинам называли “Голым Акробатом”, а самую умную девочку-математика, фигурой похожую на шкаф – “Трансконтинентальным Бульдозером”. Всё это казалось мне невероятно остроумным, и новая школьная среда сразу пришлась мне по духу. Нашу классную руководительницу, которая также преподавала тригонометрию, ребята прозвали “Гипотетической Мымрой”, физика – “Перекрестись-Вовой”, физрука – “Девиантом Третьей Степени” и так далее. Но полными именами все называли друг друга редко, так что мою “Очкастую Швабру” скоро сократили до просто “Швабби”. На мой взгляд, это звучит ужасно мило.

Маму мои одноклассники вгоняют в ступор и крайне тревожат. Особенно она недолюбливает Патогенную Гипотенузу, который иногда приходит к нам в гости, чтобы посмотреть на мою коллекцию португальских носков 19 века или помочь сделать уроки. Однажды мать без стука вошла ко мне в комнату, когда мы делали домашнее задание. Сперва она извинилась за незаконное вторжение на мою территорию, потом увидела, что мы просто уроки делаем, и сказала: “Ой, а я думала, что вы целуетесь и что я вам помешала”, после чего захихикала и попыталась завязать с нами какой-то идиотский разговор о ценах на продукты, а под финал речи выдала такой перл, что через два дня об этом даже в соседних школах знали, поскольку, несмотря на то, что школьная мода на подслушивающие устройства уже давно прошла, чей-то жучок у меня, оказывается, ещё стоял, хотя его владелец и пожелал остаться инкогнито. Вечером я его-таки нашла, обезвредила и потом притащила в школу для изучения. В эпоху наших технологических войн в начале восьмого класса самые изощрённые школьные шпионы наносили на свои жучки невидимый глазу автограф, чтобы потешить своё честолюбие в том случае, если устройство было бы обнаружено и проанализировано на предмет деанонимизации. Однако жучок при попытке вскрытия задымился и самоуничтожился, поэтому мы так и не смогли узнать, кто его сделал, увы.

Короче, вначале мама к нам приставала со всякими дурацкими вопросами ("Мальчик, а у тебя кем родители работают?") и предложениями (кроссворды всем вместе поразгадывать, с бонусным условием "Только без дедушки"), а потом возник примерно такой обмен репликами:

Мама: Ой, вы оба какие-то скучные, ну прям ваще. Вам самим-то не скучно от себя? Уроки можно и в одиночку сделать, а когда вдвоём – можно и чем-то более интересным заняться, знаете ли.

Я: Чем, например?

Мама (возмущённая нашей тупостью): Ну сексом хотя бы!

Гипотенуза: “Хотя бы”? А какие другие, более выигрышные варианты вы можете предложить нам в качестве альтернативы тому, что мы делаем сейчас, и тому, что мы могли бы делать в ваших эротических фантазиях?

Мама аж побледнела, после чего прошипела: “Ну ладно, делайте что хотите! Вы не дети, а мутанты какие-то!” и ушла. После её ухода мы с Гипотенузой минут десять озадаченно смотрели друг на друга и молчали, так как любые слова были бы здесь излишни. Не могу сказать, что мне было стыдно за маму, поскольку понятие “стыд” я по отношению к себе ещё ни разу не применяла, но то, что я была озадачена подобным поведением своей родительницы – это факт. Мне было крайне неловко осознавать, что я вышла из чрева столь странной дамы.

Благодаря анонимному шпиону, выложившему в сеть аудиозапись разговора между нами и моей мамой, эти мемы быстро расползлись не только по нашей школе, но и по интернету в целом, их авторство вскоре затёрлось и потерялось. Уже не только мы сами часто использовали их в самых различных ситуациях, но даже и наши учителя. Было очень приятно, когда Гипотетическая Мымра пришла на урок в свежеотпечатанной футболке с надписью “Вы не дети, вы мутанты какие-то!”, и в течение недели мы не только не устраивали на её уроках никаких диверсий, но и низко кланялись ей вместо официального “Здравствуйте, Мемила Селимоновна”, чем вызывали у неё обсценную жестикуляцию в виде покручивания пальца у виска. Но главный приз зрительских симпатий завоевал Африканский Пингвин, когда при всём классе попросил у Мымры разрешения помочь донести ей портфель после работы. Хорошая учительница, она нам всем очень нравится!

Потом, кстати, мама меня спросила: “А этот мальчик что, в тебя влюблён? Он на тебя таким взглядом смотрел…” На следующий день я рассказала про это Гипотенузе – хорошо, что наедине. Я никогда не слышала, чтобы живой человек так смеялся. Подобный гомерический хохот я встречала только в каком-то кино про древнее божество, ожившее в наши дни с негуманными целями по отношению к человечеству. Более того, до этого случая я ни разу не видела на лице Гипотенузы даже улыбки, поскольку в Физме не принято публично выражать эмоции. Чем лучше ты их скрываешь – тем выше твой статус. “Только не говори никому, что я смеялся, пожалуйста”, – попросил меня потом Гипотенуза, и я важно кивнула. Было очень приятно, что мне доверили такую тайну. Больше я никогда не видела его смеющимся.

Ах да, какой-то аноним регулярно (раз в месяц) шлёт мне странные короткие письма. Я подозреваю, что это делает кто-то из нашего класса, но кто – даже и не догадываюсь. В последнем письме он (или она?) написал: “Я балдею от твоего рельефа, крошка!”, а в первом – “Ты похожа на квадратный корень. Догадайся, почему”.

Пытаюсь понять, для чего я начала это писать и не могу. Не хочется верить, что у меня есть так называемые "творческие способности". Оправдываю себя мыслью, что мне просто нравится записывать факты.

Глава 4. Родители

Мама и отец развелись, когда мне было одиннадцать лет. Познакомил их компьютер, подобрав каждому пару в брачной лотерее. Видимо, был какой-то сбой в программе, считает мама. Она в те дни работала в заводской библиотеке, а отец – на телевидении предсказателем. Честно говоря, я даже рада, что мы живём без него, поскольку он мне никогда не нравился. Он был ужасно нерациональным и болтливым, запрещал маме носить короткие юбки, а у меня однажды отобрал половину мороженого и доел, не взирая на мой плач. Ещё отец постоянно попадал во всякие дурацкие истории в салунах при шахте, а также нередко приходил избитый, но, правда, поскольку все знали, что он с телевидения, по лицу его никто не бил.

Ещё отец любил рыбалку и даже несколько раз брал меня с собой, но об этой “рыбалке” у меня остались очень странные воспоминания. Пруд у нас недалеко, рыбачат там в основном местные и несколько одних и тех же городских, всё время сидящих отдельно. Отец же не столько рыбачил, сколько дразнил рыбу: дождавшись, когда та подплывёт к наживке, он резко выдёргивал удочку и громко хохотал, из-за чего его ненавидели все местные рыбаки и даже не раз били. Мне кажется, отец брал меня туда в первую очередь для прикрытия, поскольку всё то время, когда я там находилась, в нашу сторону была направлено множество ненавидящих взглядов и даже воздух казался напряжённым, а отец, наоборот, сидел с гордой улыбой диктатора и ещё громче смеялся, когда ему удавалось обмануть наивную рыбу. Но странность рыбацкой техники отца была не только в этом извращении, проявляемом в надругательстве над представителем надкласса водных позвоночных и спекуляции на их чувстве голода. Иногда он сам себя фотографировал с рыбой в руке и хранил получившиеся снимки в специальных альбомах. Когда отец брал меня с собой, он не только просил меня сфотографировать его вместе с рыбой, но и, страшно представить, зачем-то предлагал мне самой сфотографироваться с ней. А ведь мне тогда было всего десять лет!

Незадолго до развода у отца развился ещё один рыбофетиш, в котором он совместил оба своих извращения: он стал не просто дразнить рыбу, а передразнивать её, пока та была на суше. Сфотографировав этот хэппенинг, он снова отпускал рыбу в воду. И всё это прилюдно! Я видела несколько таких пятисекундных снимков, украденных мамой у отца. На них мой родитель держит перед собой карася, оба сняты в профиль, несчастная рыба с выпученными глазами в ужасе хлопает ртом, а человек, взрослый человек, передразнивает её, точно так же тараща глаза и хлопая выпяченными губами. Мне так жалко было этих рыбок, что с той поры я перестала есть рыбу вообще, что очень сильно бесит мать, поскольку она сама мёртвую рыбу обожает. Я ей сказала, что она такая же извращенка, как и отец: он хотя бы просто дразнил рыбу и фотографировал, а она её вообще жрёт. Мать ударила меня по щеке в тот раз, но, правда, потом извинилась, а на следующий день зачем-то купила мне теннисную ракетку. Наверное, таким образом она хотела загладить грех рукоприкладства. Ракетка до сих пор пылится у меня на шкафу, поскольку в теннис я никогда не играла и вряд ли буду. Странный подарок, в общем.

Чем занимается отец сейчас – понятия не имею; главное – что алименты он нам шлёт регулярно. Однажды мне случайно удалось посмотреть фрагмент его старого выступления по телеку, как раз из того периода, когда он находился на вершине карьеры/в зените славы и вёл какую-то идиотскую передачу, "предсказывая" не только будущее мира в целом, но и конкретные судьбы в частности. Поскольку я посмотрела это уже в зрелом, так сказать, возрасте, то есть относительно недавно, то у меня просто глаза на лоб полезли от того бреда, который он нёс. Однако гости программы ему чуть ли не в рот заглядывали, да и поклонников у него было немало, вот что странно. Мама на меня почему-то обиделась, когда я сказала, что видела кусок старого шоу с папашей и что это был абсолютный бред. Но он реально нёс какую-то витиеватую ахинею, не говоря ничего конкретного! В той передаче он предсказывал мировые события на 2032-ой год, и звучало это примерно так:

– Все всякого сомнения, в 2032-ом году произойдёт много интересных и важных событий. Со всей очевидностью можно утверждать, что кто-то где-то кого-то родит, а кто-то где-то умрёт, причём, событие это произойдёт неоднократно, в промышленных масштабах, так сказать, – мерзкая смазливая улыбочка, за которую его обожал женский сектор поклонников. – Что будет с погодой? Погода, очевидно, в одних местах улучшится, в других ухудшится. Преступления будут совершаться в разных странах всё чаще, хотя в отдельных местах их количество может и уменьшиться. Нет ничего нелепого в утверждении, что появятся новые виды наркотиков и, возможно, преступлений, связанных с интернетом. Почти несомненно, что в каких-то странах (скорее всего, в США или Европе) будут совершены научные открытия разной степени важности.

И в таком духе весь прогноз!

Когда мама злится на меня, то говорит, что я вся в отца. Я в ответ на это лишь скептически фыркаю, поскольку спорить с ней бесполезно, к тому же, как я уже писала, она редко меня слышит. Иногда я отвечаю, что это не я в отца, а она в дедушку, отчего родительница моя приходит в ярость, поскольку наш дедушка – это отец отца, а не её, и он её бесит точно так же, как и бывший супруг. Какого хрена он вообще с нами живёт – непонятно. Также меня бесит, что у меня фамилия отца: Гималаева. Когда мне исполнится шестнадцать, я планирую сменить её, но подходящую ещё не выбрала. Мама говорит, что когда я выйду замуж, фамилию мне так или иначе придётся менять, поэтому никакого смысла менять её именно в шестнадцать у меня нет. Такие высказывания меня тоже невероятно бесят, поскольку замуж я не собираюсь, и никто из одноклассниц тоже. За это мама обзывает меня феминисткой.

Мама работает дома через интернет. Она модератор форума “Магия ченнелинга”. Этим вирусом мама умудрилась заразить несколько пенсионерок и одну истеричку из соседних домов, и каждое воскресенье они во время восхода солнца устанавливают за домом какие-то антенны и прыгают через костёр, призывая инопланетян. Одна бабка даже сожгла во время таких прыжков подол платья, её сын потом угрожал нам пожарной инспекцией и запретил ей встречаться с моей мамой, но они всё равно встречаются, хотя, насколько я знаю, через костёр эта бабка больше не прыгает.

Глава 7. Досуг

Досуг я провожу по-разному. Иногда – дома, иногда – у кого-то из одноклассников, иногда – где-то ещё. Несмотря на то, что общаться с мальчиками мне по каким-то причинам более интересно, с некоторыми девочками я тоже могу сотрудничать. Так, я и моя однопартница Бесси (Бессмертная Сучка), любим иногда ходить по городу и молчать. После часа такой прогулки чувствуешь себя словно принявшей душ, поскольку за день очень сильно устаёшь от всякой болтовни. Бесси претендует на то, что она социофобка, но так как в школу всё-таки ходит, мы считаем, что её случай не такой уж и запущенный. Имя "Бессмертная Сучка" восходит к её невесёлому прошлому: Бесси перевели в Физму из обычной школы, где её регулярно травили, истязали, два раза пытались утопить, три – задушить и так далее. Обо всём этом она написала нам сама, когда мы потребовали от неё вступительного сочинения на тему "Как я провела свою жизнь до перевода в физико-математическую спецшколу № 22". Говорить Бесси не любила, а если её к этому и принуждали, после каждого слова она прерывалась и начинала очень тяжело дышать, словно после долгой пробежки. Впрочем, чем дольше она была с нами, тем больше расслаблялась, и сейчас уже говорит не с минутными задержками, а с секундными.

Напротив нашей школы находится парикмахерское училище, с учениками которого мы пребываем в состоянии войны. Когда я в своё время спросила о первопричине этого, мне ответили, что противостояние длится настолько давно, что уже никто и не помнит, с чего всё началось. Парикмахерские мне не нравятся: они носят вычурные разноцветные причёски и странную яркую одежду, слушают какую-то дурацкую музыку и водят на поводках всяких экзотичных животных, которых мы регулярно и с переменным успехом пытаемся освободить из плена. Одной из самой удачных наших акций было прошлогоднее освобождение юного крокодила, которого трое парикмахеров целых две недели возили в детской коляске перед нашей школой (у них в эти моменты были перемены, а у нас шли уроки), таким образом намеренно провоцируя нас. Трофейного крокодила мы в итоге отнесли в Общество защиты животных, а короткий фильм об этой акции залили на форум к парикмахерам. Вот крику-то было!

Глава 8. Сантехник и последствия

Сегодня мама в очередной раз устроила неадекватный цирк перед посторонним человеком. Ничего удивительного в том, что отец с ней развёлся, я не вижу; я бы на его месте тоже с нею развелась. Впрочем, они – два сапога пара, но только из разных видов сапог, потому и не ужились вместе.

Итак, сегодня у нас потёк кран на кухне. Сочилась вода из-под какой-то гайки. Я нашла дома старый разводной ключ и попыталась разобрать кран сама, но мама закатила истерику (мол, "ты же девочка, ты только всё испортишь!") и отобрала у меня ключ, а сама позвонила в ЖКХ и вызвала слесаря. И мы стали ждать.

Наконец пришёл Он, слесарь. Из своей комнаты я услышала его переговоры с мамой и спустя пару минут вышла полюбопытствовать, поскольку в таких ситуациях мама постоянно всем мешала, лезла под руку и отвлекала. Так оказалось и на этот раз. Я встала в дверном проёме, но они меня пока не видели, поскольку оба стояли лицом к раковине. Слесарь пытался разобрать кран, неподалёку стоял его чемоданчик с инструментами.

– Ой, осторожнее! – говорила мама. – Не поцарапайте только, кран совсем новый, ему три года всего.

– Всё будет в ажуре, гражданочка, – оптимистично отвечал слесарь, продолжая работать ключом.

– Ой-ой, осторожнее, вы же его сейчас поцарапаете!

– Не поцарапаю, гражданочка, не беспокойтесь!

– Ой, чуть не поцарапали же! Что ж вы такой неаккуратный?

– Гражданочка… Вы можете не отвлекать меня разговорами? Дайте мне мою работу сделать!

– Боже, такой молодой, а такой нервный. Чем я вас отвлекаю? Словами? Но вы же руками работаете, а не головой.

– Гражданочка!!! – взвыл слесарь возмущённо, и тут вмешалась я.

– Мама, отстань от человека, – сказала я, проходя в кухню.

– Опять подслушиваешь, да? – злобно прищурилась родительница, а в это время слесарь быстро орудовал своими инструментами, радуясь освобождению от диалога.

– Я не “подслушиваю”, а “услышала”, потому что ты орёшь так, что даже у меня в комнате слышно.

– Когда не надо, так ты всё слышишь, а когда надо – так мимо ушей пролетает! – парировала мама.

– Гражданочки! – взмолился слесарь. Лицо у него было простое и доверчивое. – Вы не могли бы обе покинуть кухню и не болтать мне под руку, пожалуйста! Тут делов-то всего на пять минут, а вы меня отвлекаете.

– А вы не отвлекайтесь! – мама снова переключилась на него. – Вы же руками работаете, сами мне сказали, а за руки я вас не дёргаю, поэтому мешать никак не могу!

– Мама, он не говорил, что работает руками, это ты ему сказала про руки, а не он тебе, – внесла я поправку.

– Ты можешь выйти отсюда? – зашипела на меня мать. – Человек работает, а ты его отвлекаешь на всякие глупости! ОЙ-ОЙ, НЕ ПОЦАРАПАЙТЕ! – тут же переключилась она на сантехника.

Тут на кухню ввалился и дедушка, вопрошая:

– Что за шум, а драки нет?

– Есть вероятность, что скоро будет, – ответила я.

– Граждане…! – начал было слесарь, вскакивая, но при смене положения он умудрился врезаться затылком в полку с посудой, причём довольно сильно, поэтому окончания фразы мы не услышали. Полка загремела, но устояла, а вот на лице слесаря на короткий миг отразилась гримаса боли, которую он тут же искусно спрятал, однако за затылок всё-таки схватился.

– Боже мой, вы такой неаккуратный! – завопила мать. – Посуду всю чуть не перебили нам, кран весь поцарапали! Только недавно работаете, наверное? Боже мой, боже мой! – запричитала она. – Никогда таких неловких мужчин не видела!

– Кровь! – сказал слесарь, удивлённо рассматривая ладонь, которой он только что ощупывал затылок.

– И поранились, господи! Такой неловкий… В армии-то хоть были? Так, садитесь-ка на стул, вот сюда… И не двигайтесь! Лиза, перекись водорода, срочно! Нужно остановить кровь! Дмитрий Ностальгиевич, бинты, бинты тащите! Они в зале! Да быстрее же, а то он кровью истекает! У него, возможно, сотрясение мозга!

Мы спешно бросились исполнять приказания. Слесарь послушно сидел на стуле, своим озадаченным видом и правда напоминая жертву сотрясения мозга. Когда перед мамой оказались запрошенные ею предметы, она ловко вылила полбутылька перекиси прямо на волосы слесарю (!), на секунду призадумалась, а затем принялась быстро обматывать вокруг его головы бинт, делая это как попало, но в основном от затылка и через подбородок (!). Это был какой-то абсурд. Я надеялась, что слесарь хотя бы сможет двигать челюстью после этой медицинской помощи.

Дедушка почему-то смотрел на работника ЖКХ очень-очень внимательно, и это насторожило меня. Что он задумал? Неужели им недостаточно тех неприятностей, которые наша семья уже причинила этому несчастному?

– Ну вот, вроде всё! – удовлетворённо сказала мама. – Кровь не бежит, бинт держится. Не сильно болит?

– Да уже проходит, – еле ворочая челюстью пробормотал слесарь, и в это время в разговор наконец-то вступил дедушка.

– Скажите, молодой человек, а вы не родственник ли Авроры Бишмамбековой? Очень уж на неё похожи!

– Не родственник, нет.

– Но вы хотя бы знакомы?

Тут я не выдержала, захохотала и убежала в зал подальше от этого идиотизма. Когда я отсмеялась и вернулась, все трое уже сидели за столом и пили чай с печеньем, а вода из крана по-прежнему капала. Я снова ушла к себе, просмотрела носки, а когда проверила кухню через час, там хозяйничала одна лишь мама.

– Ну что, починил? – поинтересовалась я у неё.

– Боже, Лиза, ты такая вредная! – прошипела мама, даже не поворачиваясь ко мне от плиты. – Уходи отсюда, не желаю даже с тобой разговаривать. Будешь сегодня сама ужин готовить, не хочу тебе готовить ничего.

– Подумаешь! – фыркнула я и снова удалилась.

Через полчаса мама зашла в мою комнату и позвала есть. Я как раз перебирала коллекцию носков.

– Ты же сказала, что не будешь мне ничего сегодня готовить, – съехидничала я.

– Ну вот в кого ты такая вредная? Тем более, если ты так уж любишь придираться к словам, то и я придерусь: я не говорила, что не буду ничего тебе готовить, я сказала, что не хочу готовить, а “не хочу” и “не буду” – это разные вещи.

– Ой, ну надо же, подловила! – скривилась я. – К тому же, ты перед этим сказала, что сегодня я сама буду готовить себе ужин, а уже потом добавила, что не хочешь мне готовить. То есть сперва ты дала мне чёткую установку “Готовь ужин сама”, после чего завершила её субъективным дополнением “А лично я тебе готовить не хочу”, из чего я сделала логичный вывод, что твоё обращение ко мне означает примерно следующее: “Будешь готовить сама, потому что я тебе готовить не хочу”. Первая часть предложения здесь важнее второй, а вторая часть как бы поясняет первую. А ты мне сейчас утверждаешь, что имела в виду “Будешь готовить ужин сама, потому что я тебе всё равно приготовлю, хотя и не хочу”. А это бред какой-то, а не алгоритм.

– Боже мой, боже мой!!! – завопила родительница. – Надо забирать тебя из этой школы, она тебе все мозги наизнанку вывернула этими алгоритмами!!!

– Мозги наизнанку? – удивилась я. – Какой интересный образ. Сама-то поняла, что сказала?

– Я-то поняла! А вот теперь ответь мне, зачем ты каждый раз носки свои дурацкие пересчитываешь, если ты у нас математик! А?? Как ни зайду – ты их всё время пересчитываешь! А теперь скажи: почему ты не можешь запомнить, сколько их у тебя?! Бандероли-то с ними тебе приходят раз в месяц или реже, так что пора бы и запомнить их количество, нет?! Какой же дурой я была, когда тебя в эту школу отправила, потому что математик из тебя как из дедушки балерина! У тебя теперь мозги ещё больше набекрень, чем раньше!

– Твоё сравнение некорректно, поскольку математик из меня лучше, чем из дедушки балерина, хотя бы по той причине, что если бы дедушка занимался балетом, то считался бы танцором, а не балериной, так как слово “балерина” – женского рода. А твой вброс про носки вообще не засчитывается, поскольку ты такую глупость сказала, что…

– ТЫ ПОЙДЁШЬ УЖИНАТЬ ИЛИ НЕТ??

– Думаешь, у меня есть причины отказываться от приёма пищи? – удивилась я. – Не вижу смысла идти на принцип и морить себя голодом только ради каких-то идеологических несовместимостей. Это было бы нерационально. Конечно, мама, я пойду ужинать. Большое спасибо за то, что приготовила ужин и позвала меня его отведать.

Мама устало плюхнулась на мою кровать.

– Знаешь, Лиза, я порой не могу понять, то ли ты серьёзно говоришь, то ли издеваешься. Вот про ужин сейчас – это что было? Издёвка? Сарказм?

– Ни то и ни другое, – ответила я, вставая. – Я искренне поблагодарила тебя за то, что ты обо мне заботишься. Как можно заподозрить в этих дружелюбных словах какой-то подвох – мне непонятно. У тебя параноидальный тип мышления.

– Но в кого ты такая выродилась-то?… Не в меня, это точно. В отца, наверное… Или в дедушку…

– Сравнения некорректны и даже оскорбительны; констатирую сбой программы “Мама”, – печально сказала я. – Ну что, мы идём ужинать или нет?

И мы пошли есть. Мама съела всё раньше, чем я, и вдруг её взгляд подёрнулся какой-то мечтательной плёнкой, а сама она словно зависла. Я насторожилась, ожидая очередного подвоха. Так и оказалось.

– Ох, Лиза, Лиза, – сказала вдруг мама, смотря на меня и в то же время сквозь меня. – Когда же ты мне внука-то родишь?

Я чуть не подавилась.

– Мама, мне пятнадцать, какие внуки? Ты не задремала, случаем?

Она встрепенулась.

– Ой, это я задумалась что-то, ага… Внуков хочу просто.

– У тебя не будет внуков, – напомнила я. – Я не собираюсь замуж, я говорила. И рожать не планирую тоже.

– Дура ты, Лизка, – печально вздохнула мама. – Это ты сейчас так говоришь, а как выскочишь замуж, сразу по-другому думать начнёшь. Ну а если тебе самой дети не нужны, то просто роди мне внуков и пусть живут у меня.

– Да ты охренела! – закричала я возмущённо. – Ты на каком основании моими несуществующими детьми распоряжаешься? Да ещё и отбираешь их! Тебе надо – ты и рожай! Молодая ещё, хоть каждый год рожай по ребёнку, а меня не доставай этим!

– Тебе лишь спорить!

– Мне? – удивилась я, мгновенно остывая от справедливого возмущения.

– Ну а кому, не мне же.

Я хотела что-то сказать, но схватила

Глава 9. Пращур

(записи делаю с большими перерывами. Я уже перешла в десятый класс!)

Вчера дедушка превзошёл самого себя. Я, он и мама играли в карты на деньги, дедушка постоянно проигрывал, я смеялась над ним, а он вдруг побагровел весь и закричал:

– Не смей надо мной смеяться! Я – твой пращур!

У мамы от смеха аж потекла вся косметика (она даже дома постоянно красится), и, судорожно всхлипывая “Пра… пра… пра…”, она убежала в ванную умываться, а я продолжала смеяться до тех пор, пока у меня не свело судорогой живот. Дедушка при этом что-то гневно кричал, но я его практически не слышала, и кое-как на четвереньках уползла в свою комнату. Додуматься же надо: “Пращур”!

Вообще, странно было слышать от него это требование “Не смей смеяться”, особенно в мой адрес, поскольку если бы не мы с Бесси, он бы до сих пор отдавал свою пенсию какому-то уголовнику, который его запугивал. Дело было так. Месяца три назад мы с мамой заметили, что дедушка уклоняется от карточных игр с нами, и это нас весьма насторожило, поскольку несмотря на свои постоянные проигрыши, он был очень азартен и не упускал шанса отыграться. Но внезапно дедушка стал каким-то печальным и более капризным, чем обычно, в карты играть перестал, а мама мне поведала, что он больше не отдаёт ей половину пенсии на продукты и квартплату (отмечу, что доверенность на получение песни он ей сделать отказывался). Мы с ней зажали пращура в угол, требуя сказать, на что он тратит пенсию, но тот оказался на удивление несговорчив. Мы не могли понять, в чём дело. Может, он вступил в какую-то секту? Или копит на что-то? В конце концов мама выдвинула ультиматум: если дедушка сознательно не отдаёт ей часть пенсии, то пусть сидит голодный. В итоге, четыре дня мы его не кормили, а дедушка, казалось, весьма мужественно держался, правда через день выяснилось, что ночами он крадёт разную крупу по чуть-чуть и ест её на балконе, размачивая в стакане с водой. Видя несговорчивость пращура, мама позвонила в пенсионный фонд на всякий случай, и там ответили, что никаких задержек нет и что пенсию дедушка исправно получает в пенсионном банкомате по отпечатку ладони, то есть как обычно. Тогда я решила проследить за ним в день получения пенсии, но на разведку отправить Бесси, поскольку дедушка её не знал. Сама я притаилась за углом, снимая всё на видео, чтобы в случае чего предъявить доказательства и маме, и пращуру. Бесси тоже всё снимала, да и звук у неё получился куда лучше.

Вкратце: дедушку терроризировал какой-то криминальный пенсионер. Причём, после получения пенсии дедушка сам подошёл к нему и покорно отдал все деньги, в благодарность получив несильный скользящий удар по затылку. Мы с Бесси налетели на вымогателя одновременно с двух сторон и вцепились в него что есть силы, а наши вопли быстро собрали толпу. Когда кто-то предложил вызвать полицию, преступник задёргался сильнее, бросил дедушкину пенсию мне под ноги, вырвался и испуганно убежал, а я ему вслед вопила всякие угрозы, намеренно играя роль истерички. Было довольно весело, особенно когда Бесси побежала за ним, бросая в преступную спину какие-то мелкие камни.

Дедушку мы отвели домой молча, но он меня настолько бесил, что всю дорогу я его щипала в бедро. Додуматься же надо: какому-то придурку пенсию отдавать! Вот тебе и герой-следователь! Насупившийся дедушка всё время смотрел в землю и ничего не говорил. Стыдно было, ха-ха. Когда Бесси ушла, дедушка вдруг заплакал и начал умолять меня не рассказывать о случившемся маме. Озадаченная, я согласилась сделать это, но только если он напишет доверенность, чтобы мы получали пенсию за него. Под давлением обстоятельств пращур вынужден был согласиться. Нотариус официально наложил на руку матери виртуальный оттиск дедушкиной ладони, так что пенсию за него теперь получает она. Свою же половину пенсии дедушка по-прежнему проигрывает нам в карты.

Видеоприложение: “Человек и закон. Запугивание пращура или Как могут две школьницы повергнуть в бегство пожилого представителя криминальной субкультуры.avi”.

Глава 10. Гипотенуза: хаос

Вчера был один из худших дней в моей жизни, хотя начался он хорошо: мне пришло сразу две бандероли с носками. Однако в шесть часов вечера Гипотенуза, заявившийся ко мне в гости, признался, что пишет прозу. Сказать, что я была шокирована – ничего не сказать. Это известие для меня было равносильно тому, как если бы он признался бы в вооружённом ограбление Царь-банка. Если бы он сказал это перед всем классом, ему бы объявили бойкот. В седьмом классе одна девочка у нас втайне писала стихи, как выяснилось, так её в итоге затравили до такой степени, что она вынуждена была в другую школу перейти, с гуманитарным уклоном. Вот так из-за каких-то дурацких стихов мир лишился потенциального математика.

Хочу ещё раз напомнить, что моя книга – это не проза, а мемуаристика. Проза – это когда всё выдумано. Здоровый человек ничего выдумывать не будет, мы все так считаем, вернее, считали.

– Не смотри на меня как на больного, пожалуйста, – сказал Гипотенуза немного обиженно, но разве я могла смотреть на него иначе? Видимо, он заметил-таки на моём лице брезгливое выражение, потому что словно отшатнулся вдруг. Я (ошибочно) почувствовала себя немного виноватой и зачем-то сказала примирительно:

– Давай почитать тогда, ты ведь явно её с собой принёс, – и засмущалась (хм) тут же, поскольку подобное действие в школе запросто приравняли бы к групповому извращению, что вылилось бы в карикатуры в подпольных стенгазетах и так далее. Если бы про это узнали – нам обоим бы не поздоровилось. С другой стороны, если все карты уже раскрыты – чего стесняться-то? К тому же мне и правда было интересно, что он мог написать. Чисто научный интерес, не более.

Гипотенуза тоже покраснел, пробормотал: "Лиза, а может не надо всё-таки?", от чего я ушла в ступор, поскольку обращение друг к другу по имени тоже считалось крайне неэтичным в наших кругах. Я не понимала, какие чувства я испытываю: стыд или же похоть. Мне было стыдно за Гипотенузу, за себя, и в то же время его проза "притягивала". Контроль над собой у нас обоих полностью пропал. Именно в этот момент я поняла/осознала/пережила то, что чувствуют извращенцы. Наверное, таким был и мой отец, страдающий фоторыбофилией – неужели я всё-таки пошла в него?!

– Надо, Джиппо, надо, – пробормотала я, переходя почему-то на шёпот, хотя мамы дома не было, а дедушка спал на лоджии. – Раз принёс – то давай почитаю.

Гипотенуза около минуты думал, потом наконец решился, достал из кармана флэшку и робко, но решительно протянул мне. Моё дыхание почему-то участилось, его – тоже.

Я взяла флэшку и вставила в ноутбук.

Двести семьдесят страниц, ого!!

– Гипотенуза, – прошептала я, – это РОМАН?

Он кивнул, вскочил и отбежал к окну. Видимо, стыдился или стеснялся. При виде его спины моё возбуждение вдруг спало, и я почувствовала острый исследовательский интерес к проблеме Гипотенузы и тому способу, которым он захотел её решить, трансформировав свои мысли в художественный вымысел. Я ощущала себя терапевтом, к которому на приём заявился извращенец. Такое состояние мне нравилось больше.

Роман назывался "Перевал Четыре". Я открыла первую страницу и начала читать. Глаза у меня тут же полезли на лоб, а после каждой прочитанной фразы они, казалось, лезли на него всё выше и выше, хотя представить такое сложно даже метафорически. Болезнь Гипотенузы была налицо, и мне подумалось, что он даже может быть опасен. В то же время я не боялась, хотя, возможно, и стоило.

"Начальница вызвала меня к себе в кабинет перед обедом" – боже мой, что за бред? Откуда у него начальница? Что за идиотское начало??

"– Коля, – сказала она. – Готовься к поездке, тебе нужно ехать в командироваку".

Почему он называет себя "Колей"? Ах да, это же не взаправду, он это "придумал". М-да. И эта "командировака" вместо "командировки". Мне сразу вспомнился старый детский мультик "Квака-задавака", и я подумала, что Гипотенуза тоже мог его видеть, и что подсознательно он очень тщеславен, потому и написал этот роман, хотя всячески вытесняет такую мотивацию, но даже опечатывается "по Фрейду". Я на пару секунд призадумалась, пытаясь осмыслить прочитанное: получается, роман ведётся от лица некоего рассказчика, которого зовут Колей, которого хотят послать в командировку. Что ж, теперь понятнее.

"– И куда? – удивился я. – И зачем?

– Тебе нужно будет заключить договор с иногородней фирмой, способной поставить нам тахеометры и нивелиры. У них очень выгодные цены, но они не слишком охотно идут на контакт онлайн и по телефону, поэтому мы и решили послать туда кого-то в физическом теле. Выбор пал на тебя".

Анамнез болезни становился всё интереснее. Я принялась читать дальше.

"– Понятно, – сказал я. – Когда? И куда?

– В соседнюю область. Лететь придётся на дирижабле, поскольку железной дороги там нет.

– Ого! – восхитился я. – А что за город?

– Перевал Четыре.

– Не слышал даже про такой!

– Про него мало кто слышал, да, – согласилась начальница, задумчиво потирая нос. – А там ведь довольно интересное место, я бы сказала. Построен он был в те времена, когда многие города возводили по одному проекту, и вот веришь-нет, но Перевал Четыре и наш город почти полностью идентичны. Там почти всё как у нас, да: дома те же, улицы точно такие же, но только магазины разные и так далее.

– А люди другие или тоже как мы выглядят? – попытался пошутить я.

Начальница, однако, шутки не поняла.

– Знаешь, Коля, – сказала она неожиданно серьёзно, – некоторые люди там и правда выглядят, как мы, и даже живут в тех же квартирах, только зовут их по-другому. Мне кажется, лучше сразу тебя об этом предупредить, чем позволить столкнуться с этим феноменом внезапно, лицом к лицу".

Тут я наконец не выдержала и начала хохотать во весь голос. Гипотенуза повернулся ко мне, его лицо выражало удивление.

– Ты… ты смеёшься? – озадаченно спросил он.

– А что ещё мне делать? – удивилась я. – Рыдать? Биться в конвульсиях? Мыть пол? Взбивать подушку? Вытирать пыль? Делать уроки? Зарядку? Самолётики? Измерять температуру дедушки? Блевать, в конце концов? Впрочем, тошнота – это тот эффект, на который ты, скорее всего, и рассчитывал, сочиняя этот бред, не правда ли? Почти триста страниц такой чуши – это ж насколько больным нужно быть, чтобы такое написать! Правильно мама говорила, что ты монстр какой-то.

Воцарилось напряжённое молчание.

– Твоя мама ещё одну правильную вещь говорила, – глухо сказал наконец Гипотенуза.

– Какую это? – не поняла я.

Тут он подбежал ко мне, схватил своими тощими пальцами за плечи и забормотал:

– Не прикидывайся, что не поняла! Лиза, я… я… я хочу тебя!

На меня словно вылили ведро помоев. Я отпрянула от Гипотенузы в шоке. Да он спятил!

– То есть ты хочешь сказать, – уточнила я, полыхая от гнева, – что у тебя увеличивается половой орган, когда ты находишься в непосредственной близости от меня?

По его лицу прошёл нервный тик, он гневно стукнул кулаком по ладони и закричал:

– Лиза, но ты же не такая, как они, зачем ты так себя ведёшь?! Зачем меня унижаешь?! Ты что, не понимаешь, как я к тебе отношусь?!

– Я смотрю, это ты "не такой, как они", а не я, – ответила я презрительно. – И расстояние между ними и мной намного меньше, чем между мной и тобой, хотя нам всем когда-то казалось иначе. Твоё мышление плоское, как камбала. В моих глазах твоё существование отныне лишено какого-либо рационального смысла. Боюсь, завтра мне придётся сообщить о твоём возмутительном поведении старосте. Мы будем разбирать этот вопиющий случай на классном собрании.

– Но… ты не можешь! – Гипотенуза аж побледнел, бедненький. – Это же… это же будет донос, стукачество, предательство! Я тебе доверился, а ты…!

– Доверился?! – закричала я. – Притащить свой порнографический роман однокласснице, а потом хрипеть, что у тебя на неё встаёт – это, по-твоему, "довериться"?! А информирование всего класса о крайней неадекватности одноклассника – это, по-твоему, "предательство"?! А что это за уголовный жаргон – "стукачество"?! Я тебя ненавижу! Презираю! Ты больной! Уходи отсюда немедленно вместе со своим романом! Извращенец! Пошёл вон!

– Лиза, не будь такой жестокой! – взмолился этот маньяк. – Я тебе в любви признался, а ты…

– В ЛЮБВИ?? – закричала я возмущённо. – В эрекции ты признался, а не “в любви”! Фу! Аж противно!

– Да не придирайся ты к словам!!! Я просто так выразился, понимаешь?! Я имел в виду совершенно другое!

– А я так не думаю! Как можно иметь в виду одно, а сказать совершенно другое? И вообще, если уже в таком возрасте ты акцентировался на совокуплении вместо обучения, то страшно представить, что с тобой будет дальше. Тебя надо изолировать, чтобы ты не смог никому причинить вреда. В общем, завтра о твоём поведении обязательно будет доложено куда следует.

– Да ты вообще слепая! – закричал в ответ Гипотенуза. – Весь наш класс просто играет в это, а ты словно живёшь по их правилам взаправду! Ты знаешь, что Полено и Супермаркет уже несколько месяцев встречаются? А о том, что у Апостола роман с парикмахершей? А про то, что Чайник под псевдонимом публикуется на стихи.ру, тоже не знаешь? А что ты вообще знаешь, кроме своих носков?! Ты дальше своего носа ничего не видишь! Ты никому не интересна на самом деле, поэтому тебе никто ничего и не рассказывает! Над тобой в классе все смеются, кроме меня!

– Ты всё врёшь! – завопила я. – Ты всё это придумал специально, чтобы отомстить за то, что я отвергла твои сексуальные домогательства! И никто надо мной не смеётся! И причём тут мои носки?! Причём тут мой нос?! Убирайся отсюда, мразь, вместе со своим идиотским романом! Плохо слышишь, да?! Мне ещё раз повторить?! ПОШЁЛ ВОН, ДЕГЕНЕРАТ!

Какое-то время Гипотенуза пялился на меня с таким видом, словно он был носорогом, который раздумывал, стоит ли бороться с бульдозером, но потом нервно выдернул флэшку с романом и, громко сопя, ушёл. Я была вне себя от гнева. Полено и Супермаркет?! Апостол и парикмахерша?! Чайник и стихи.ру?! Все смеются?!

В комнату вдруг забежал дедушка и закричал:

– Почему твой одноклассник ушёл, не попрощавшись?! Что это ещё за фамильярность?! Я буду жаловаться его родителям!

Мне захотелось врезать чем-нибудь массивным по его мерзкой лысой голове, чтобы он не лез, куда не просят, но вместо этого я, как обычно в подобных случаях, просто взяла его за плечи, развернула и вытолкнула сквозь дверной проём в его прежний мир, так сказать, после чего закрыла дверь на замок и рухнула на кровать. Никогда не думала, что могу быть такой злой. Мозги кипели, пытаясь осмыслить только что случившееся. Это был какой-то армагеддон.

PS1: Долго не могла заснуть, думала о романе Гипотенузы и немного жалела, что не сохранила копию. На личную жизнь одноклассников мне было уже плевать, все мысли почему-то концентрировались только на той истории про город с двойниками. Как извращенка какая-то, я металась по кровати, пытаясь додумать сюжет и логику повествования. Ведь если в том городе у того командировочного был двойник, то, значит, на улице его (командировочного) могли запросто принимать за него (локальный оригинал). Какие ситуации это породило бы? Встретился ли он со своим двойником или нет? Я вдруг вскочила, схватила ручку с листочком и начала быстро писать что-то вроде: "Смотря на самого себя, стоявшего в дверном проёме, я ощутил странный холодок внутри живота и вспомнил предостережение начальницы: "Но запомни, Коля, не вздумай идти в гости к своему двойнику!". Мною вдруг овладел гнев, и я набросился на свою копию с вытянутыми руками, с явным намерением её задушить. Мы повалились на пол: я нападал, а он отбивался; я рычал, а он хрипел. Из комнаты прибежала какая-то баба, а из других квартир – соседи. Они колотили меня по спине и голове, что-то кричали, но я словно отключился от реальности. Ничто не могло остановить меня, кроме смерти моего дубликата". Потом я это в ужасе порвала, меня всю трясло, я не понимала, почему я это написала и зачем. Почему рассказчик набросился на двойника? Была ли это проекция моего гнева на Гипотенузу или нет?

Уснула я только утром, причём во сне попала в тот город, и меня пытались подменить двойником, чтобы он вернулся домой вместо меня.

PS2: Гипотенуза в школу не пришёл. Через день мы узнали, что у него был нервный срыв, и родители увезли его в психушку на профилактику, причём, судя по времени, эту случилось сразу после нашего конфликта. О том, что произошло между нами, я никому рассказывать не стала, а вины за госпитализацию своего бывшего друга не чувствовала. Виноват в своей проблеме был только он сам и никто иной.

Глава. Мамаша Гипотенузы

Через три дня после тех событий к нам домой припёрлись родители Гипотенузы, и его мамаша начала орать и выдвигать против меня какие-то бредовые обвинения. Муж же был тихим астеником с бородой, который смотрел исключительно в пол и молчал. Дедушка спрятался от воплей этой безумной дамочки на балконе, а мама вначале не понимала, что происходит, а потом воскликнула:

– А, так вы мама того симпатичного мальчика, который к Лизе в гости ходит? А что с ним случилось?

– ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?? – завопила мать Гипотенузы с удвоенным возмущением и утроенной энергией. – Да я вам уже полчаса рассказываю, что случилось!!!

– Полчаса? – удивилась я. – Вы находитесь у нас всего две минуты и тридцать четыре секунды, не искажайте факты, пожалуйста. И вашу подборку хаотичных мыслевыбросов сложно назвать рассказом о трагической судьбе своего сына. Ваша повествовательная техника хромает, попробуйте над ней поработать.

– СЛЫШИТЕ, СЛЫШИТЕ?? – мать Гипотенузы аж запрыгала на месте, как ребёнок в прыгунках. – ОНИ ВСЕ ТАК РАЗГОВАРИВАЮТ! ОНИ ВСЕ БОЛЬНЫЕ! И ВИТЕНЬКУ ПЫТАЛИСЬ ТАКИМ ЖЕ СДЕЛАТЬ! И СДЕЛАЛИ!

– "Витеньку"? – удивилась я снова. – Его зовут Витей? Завтра обязательно расскажу про это одноклассникам, но нет гарантии, что они мне поверят. “Витенька”, лол.

– Да замолчи ты, Лиза, наконец! – воскликнула моя мамаша. – Она всё правильно говорит, вы сумасшедшие все в этой школе. Что дети, что учителя.

– ТОЧНО-ТОЧНО! – завопила мать Гипотенузы. – У НИХ И КЛАССНАЯ РУКОВОДИТЕЛЬНИЦА ТАКАЯ ЖЕ БОЛЬНАЯ! А ТЫ ЧТО МОЛЧИШЬ?? – закричала она вдруг на мужа. – Вечно стоишь и молчишь, боишься даже слово сказать, НУ ЧТО ТЫ ЗА МУЖ?? Не можешь даже жену поддержать!

– А что я скажу? – забубнил её супруг. – Я вообще не понимаю, причём тут эта девочка и для чего мы сюда пришли. Мы сами виноваты в витиных проблемах.

– А ЧТО ТЫ ВООБЩЕ ПОНИМАЕШЬ?? Всё, иди домой, ты мне тут не нужен, и без тебя разберусь, поддержки от тебя никакой!

– Извините нас, – сказал нам этот мужик, глядя почему-то на меня, и ушёл.

– Хотите чаю? – обратилась моя мамаша к мамаше Гипотенузы. – А может кофе? Печенье, конфеты, булочки? Всё есть.

Визитёрша на пару секунд подвисла, приспосабливаясь к новому повороту сюжета, а потом выдала:

– И чай, и кофе хочу. И печенье с конфетами. Булочку не надо, я на диете.

Тут я не выдержала и засмеялась, после чего ушла к себе в комнату, а эти две дуры пошли на кухню и принялись там о чём-то щебетать. Послушать их дискуссию, конечно было бы интересно, но подслушивать было лень, а присутствовать – неприятно. Поэтому я громко включила музыку, достала коллекцию носков и принялась их рассматривать и пересчитывать. Все носки были на месте, поэтому я их снова спрятала (теперь у каждой пары была отдельная упаковка) и быстро проверила почту. Оказалось, что аноним прислал мне очередное письмо, но на этот раз он сделал акцент не на моей личности, а размахнулся поглобальнее: “Математика – это мёртвая и никому не нужная наука, поскольку сейчас у каждого есть калькулятор в телефоне”. Очень остроумно, м-да. Если узнаю, кто это пишет – прибью нафиг. Учитывая недавнее признание Гипотенузы, я позавчера начала думать, что озабоченный аноним – это он, но сейчас у меня возникло сомнение в этом, поскольку вряд ли он стал бы мне писать из психушки, да ещё и в таком асексуальном стиле.

Я немного полистала новости в соцсетях, однако очень уж хотелось подслушать разговор, поэтому я выключила музыку и на цыпочках покралась в зал, намереваясь подобраться к самой кухне.

– Витенька у меня – чрезвычайно чувствительный и ранимый мальчик, – рассказывала мамаша Гипотенузы моей. – Цветами увлекается, по дому мне всегда помогает…

Представив Гипотенузу, ухаживающего за цветами, я едва ли не рассмеялась во весь голос, но в итоге зажала ладонью рот и, похрюкивая, снова отступила к себе в комнату, чтобы просмеяться. Боже мой, кто бы мог подумать, что в наш класс под личиной математика пробрался какой-то лиричный цветовод? Шпион в тылу врага, так сказать. Интересно, не он ли сдал парикмахерам наши координаты в тот раз, когда они закидали нас заранее заготовленными снежками? Это нужно было обдумать.

Отсмеявшись, я снова прокралась к кухне, но оказалось, что за кухонным косяком притаился пращур, опасно балансируя на одной ноге. Видимо, ему тоже было интересно подслушать сей эпохальный диалог. Его спина содрогалась от беззвучного смеха. Одной рукой он держался за косяк, другой зажимал рот. Фыркнув, я в очередной раз вернулась к себе, где снова включила музыку и достала носки.

В итоге, я ещё раз десять пыталась подслушать кухонный разговор, но услышав несколько фраз (в том числе, и про “планетарное сознание эволюционных трансформаций", а так же о том, что "скоро у нас будет переход на следующую космическую октаву"), снова убегала к себе, чтобы просмеяться. Особенно мне запомнился вот этот диалог:

– И клички, клички друг другу дают странные, оскорбительные! – жаловалась моя мамаша. – Знаете, как они свою классную руководительницу называют чуть ли не в лицо?

– Как??

– Мымра!

– Ужас! УЖАС!

– И это ещё не всё! Знаете, какую они кличку дали моей Лизке?

– Какую??

– Швабра!

– Швабра?!

– Да! Но самое страшное, что ей это нравится! Понимаете, для них это всё НОРМАЛЬНО!

– Какой ужас! Ужас-то какой! Надо у Витеньки спросить, а его-то как дразнят?

– Ой, я знала, но забыла! У него прозвище тоже странное, но не обидное. “Кадет”, что ли.

– Кадет? – удивилась мамаша “Витеньки”. – Почему “Кадет”?

– Я не знаю. Можно у дочки моей спросить.

“Дочка” в это время уже отползала в свою комнату, зажимая руками рот. Там я погромче включила музыку, повалилась на диван лицом в покрывало и принялась истерично смеяться и завывать. Логическая цепочка маминых рассуждений была понятна: сперва она спутала гипотенузу с катетом, а потом превратила катет в кадета (хорошо хоть, что не в катетер). Это был логический апокалипсис. Давно я так не смеялась.

Глава. Смерть пращура

Умер дедушка. Как назло, именно на дату похорон у нас пришёлся День Комментирования, и в итоге я вела себя довольно-таки по-идиотски, комментируя вслух каждое своё действие. Мама бесилась, гости многозначительно переглядывались, но никакие форс-мажорные обстоятельства не могли отменить мои обязанности перед классом, к тому же на каждом из нас имелось записывающее устройство.

– Я подхожу к гробу дедушки, – бормотала я себе под нос, чтобы не слишком пугать гостей. – Я уворачиваюсь, когда какой-то мужик пытается погладить меня по голове, – (услышав это, данный мужик посмотрел на меня, как на больную, и отошёл).

И так далее.

На похороны дедушки пришло много бывших коллег, в которых я тщетно пыталась угадать персонажей его историй. Все они были в потёртых полицейских бушлатах и седые, многие рыдали. После кремации все пошли к нам жрать и пить. Когда гости ещё толпились в коридоре, какой-то хромой старик на костылях вдруг подошёл ко мне, спросил: "Ты – Лиза?", после чего попросил отойти с ним на кухню, где кое-как достал из надорванного кармана бушлата какой-то замызганный листок и сказал, что это принадлежало дедушке и что он считает своим долгом передать мне сиё наследие, которое они бережно хранили у себя после его ухода на пенсию. Иногда создавалось впечатление, что он еле сдерживает смех, говоря всё это, но, возможно, мне это только казалось. Когда все наконец свалили, я уединилась у себя в комнате и достала доверенный мне документ. Он был озаглавлен "Перечень контрольных вопросов, необходимых при допросе преступника (разработан Гималаевым Д.Н.)" и написан почерком дедушки. Вот эти вопросы:

1. Какие религиозные убеждения определяют Вашу жизненную философию?

2. Если бы друг предложил Вам убить Царя, Вы бы сообщили про него куда следует или нет?

3. Какую музыку Вы любите? Ваши любимые исполнители?

4. Сколько будет трижды семь минус двести сорок четыре?

5. Отмечаете ли Вы Рождество?

6. Какая кличка была у Вас в школе?

7. Ваш любимый вид преступления.

8. Как часто Вы моетесь?

9. Какое противоправное действие было для Вас первым?

10. Какие эмоции Вы испытываете при виде очень полного человека?

11. Вы когда-нибудь падали в обморок?

12. За что Вас взяли-то?

13. Как Вы относитесь к США?

14. Вы когда-нибудь находились рядом с умирающим человеком? Если да – расскажите, пожалуйста, о Вашем опыте.

15. Как Вы относитесь к гомосексуальным отношениям в местах лишения свободы?

16. Нравится ли Вам смотреть на пламя?

17. Есть ли у Вас татуировки? (если есть, попросить показать и рассказать о каждой)

18. Мочились ли Вы когда-нибудь под себя?

19. Выезжали ли Вы хоть раз за пределы нашего города? Нашей страны?

20. Имеются ли у Вас УЦР (универсальные церебральные разъёмы)?

21. Как Вы относитесь к полиции вообще и к следователям в частности?

21. Ну что, поймал я Вас? (и рассмеяться, после чего измерить пульс допрашиваемого)

22. Хотите принять душ?

23. Вы когда-нибудь покупали в кредит?

24. Есть ли у Вас в роду эпилептики?

25. Что у трезвого на уме, а у пьяного на языке?

Представив удивлённые лица преступников, вынужденных выслушивать эти безумные вопросы и искать на них ответы, я громко засмеялась, чем вызвала гнев мамы и тёти Гали, примчавшихся из зала на звуки моего смеха. Не понимаю, почему они классифицировали моё поведение как "неэтичное", поскольку сам покойный никогда особой этичностью не отличался.

Ах да, одного персонажа из дедушкиных рассказов я всё-таки узнала! По крайней мере, к этому старику обращались как "товарищ Мартынцов", а такой человек фигурировал в историях. Это был следователь из отдела по борьбе с наркоманией, чья техника допроса была не менее странной, чем дедушкина (опять-таки, если верить дедушке): при допросе он постоянно унижался перед преступниками, падал на колени и слёзно умолял ответить на его вопросы. Такие действия он мотивировал тем, что его зарплата зависит от раскрываемости, а у него мама больная и нужно много денег на лекарства. А поскольку многие бандиты были людьми сентиментальными и религиозными, они тоже начинали плакать, каялись и в этом изменённом состоянии сознания отвечали на все вопросы следователя, тем самым порой подписывая себе не только пожизненные заключения, но и смертные приговоры. В общем, цирк какой-то, а не следственный отдел.

Без пращура теперь немного непривычно, хотя, конечно, живём мы немного посвободнее.

Эпилог

Меня зовут Асбест Гималаев, я – внук бабы Лизы, автора этого “дневника”. Опубликовать записи своей бабушки я решил по совету друзей, которые сказали, что эта, как они выразились, “забавная мемуаристика” может неплохо продаваться среди “соответствующей целевой аудитории”. После недолгих поисков я остановил свой выбор на лунном издательстве “Паскаль”, причём мне повезло с первой же попытки. Дружелюбный редактор поведал мне, что они как раз планировали запустить новую серию в мягких обложках и эта небольшая книга идеально подходит в качестве этакого пилотного выпуска.

Дневник бабушки я обнаружил после её смерти: он был спрятан в диване и зачитан чуть ли не до дыр. Написанный от руки каллиграфическим почерком, он тем не менее не имел помарок, то есть это была окончательная версия, а не черновик. В то же время удивляют недописанные моменты и отсутствие номеров у некоторых глав, как будто бабушка просто переписала черновик начистовую, решив больше не продолжать.

Несмотря на то, что данные записки позиционируются юной бабушкой как условный дневник, не меньше чем наполовину они состоят из вымысла, который она тщательно пыталась скрыть и которого, видимо, стеснялась. Кое-что, поведанное ею, несомненно, правда. Кое-что я проверить уже просто не смогу, поскольку того дома давно не существует, а почти все персонажи этого “дневника” умерли. Но кое-что из того, что я смутно помню сам, или того, что я смог проверить, никак не вписывается в ту картину реальности, в которой на самом деле существовали моя бабушка и её окружение тех лет, а порой и начисто противоречит ей.

Но обо всём по порядку.

Один из главных персонажей дневника – дедушка бабушки, так называемый “Пращур”, который постоянно сочиняет какие-то странные истории, не совсем стыкующиеся с реальностью, на что неоднократно намекает в дневнике и мать бабушки. Меня это сразу насторожило. Скорее всего, сказала мне моя мама, на тот момент баба Лиза просто не знала всей правды или же не могла с нею смириться. Однако, у меня в голове вся эта головоломка тут же встала на место – после слов мамы. Никаким следователем прапрадедушка никогда, конечно же, не работал, он был водителем автобуса, который в сорок лет сошёл с ума внутри детективного ВР-аттракциона (в те дни было очень много сбойных пиратских игр, практически бесконтрольно выбрасываемых на рынок). Непонятно, почему баба Лиза упорно повторяла, что Пращур – это отец отца, а не матери, поскольку на самом деле он был отцом именно её матери. Несчастная истеричная женщина, от которой сбежал муж, вынуждена была не только воспитывать и содержать дочь, но и ухаживать за больным отцом, вечно рассказывающим внучке всякие небылицы, в которые та порой верила (чего стоит бредовая история про слугу-инвалида из первой главы). Может ли так быть, что баба Лиза и правда не знала, чей это дедушка? Думаю, что да. Судя по всему, прабабушка была весьма эксцентричной дамой и запросто могла переиначить сюжет своей жизни в каких-то личных целях. Может быть, ей было просто неудобно, что это её отец, поэтому она и обманывала дочь какое-то время. В итоге, дневник смотрится как набор вложенных друг в друга альтернативных реальностей: бабу Лизу обманывала её мать, а сама баба Лиза обманывала дневник и теоретического читателя, дополнительно модифицируя реальность под себя. Также мама считает, что глава про похороны Пращура почти целиком вымышленная – по крайней мере, это касается бывших коллег прадедушки, якобы пришедших на похороны. Возможно, на самом деле баба Лиза в тот момент уже знала всю правду о семье и старалась спрятать её от самой себя, поэтому и придумала такой странный финал с довольно-таки смешным перечнем вопросов.

Далее. Судя по тому, что моего дедушку звали Виктором, можно сделать вывод, что описанный в дневнике подросток по кличке “Гипотенуза” – это и есть дедушка. К тому же, как сказала мать, дедушка и бабушка действительно были одноклассниками и учились в какой-то спецшколе, пока бабушку не отчислили в связи с ранней беременностью. Следует отметить и увлечение дедушки выращиванием цветов, горшки с которыми бабушка выкинула после его смерти. Увы, уже никак нельзя проверить, писал ли деда Витя тот роман, который упомянут в дневнике бабушки, или это тоже её вымысел. Никаких подтверждений существования данного романа я не нашёл, хотя сомневаться в правдивости слов бабушки тоже нет оснований. Также нелишним будет упомянуть, что фамилия "Гималаев" не имела к семье бабушки тех лет никакого отношения. Девочка и её мать были Артемоновыми, а их "пращур" – Куромойченко. Фамилию же "Гималаев" носил деда Витя, а бабушка взяла её только после окончания школы, при замужестве, так что не совсем понятно, для чего была сделана ею эта странная подмена.

Только после прочтения дневника бабы Лизы и рассказов моей мамы мне стало ясно, что этот носочный психоз сформировался у бабушки в детстве как защитная реакция на атаки внешнего мира, то есть, бесконечно пересчитывая предметы коллекции, она таким образом снимала нервное напряжение и тревогу. Можно теперь понять и её злость на мир, и даже на свою дочь. Судя по всему, амбициозная девочка, строящая насчёт своего будущего какие-то великие планы, в один нелепый момент оказалась беременной от влюблённого в неё одноклассника, а поскольку аборты в то время считались уголовным преступлением, ей волей-неволей пришлось рожать. Планы деды Вити, видимо, тоже пошли насмарку, так как сразу после окончания школы он вынужден был пойти работать вместо того, чтобы получать высшее образование. С тех пор они почти не разговаривали, и подозреваю, что больше ни разу не занимались сексом. При этом бабушка никогда, по словам моей матери, не работала, а из дома выходила крайне редко. Очевидно, что до конца своих дней она так и не простила ни мужа, ни дочь за, так сказать, испорченную жизнь. Воспитанием моей матери, по её словам, занимались деда Витя и мама бабы Лизы, у которой молодожёны и жили, на школьные собрания тоже всегда ходил дедушка… и так далее.

Помню, что бабушка и дедушка всё время ругались, из-за чего деда Витя много пил в своём гараже, где всю жизнь занимался ремонтом всяких гаджетов. Я любил у него бывать в начальных классах, деда Витя казался мне добрым и хорошим, а вот бабушки я боялся. Она была очень высокая и худая, никогда не улыбалась и почти ни с кем не разговаривала. Когда мать порой отводила меня к ним в гости в дошкольном возрасте, играл со мной в основном дедушка. После моего поступления в школу наша семья почти потеряла с ними контакты, и в следующий (и, увы, последний) раз моя встреча с дедой Витей произошла тогда, когда я находился, грубо говоря, по одному сторону реальности, а он – по другую, то есть на его похоронах. Бабушка в крематорий не поехала, а когда после похорон все пошли к ним поминать, она заперлась в своей комнате. Гостей было мало, а к её странному поведению мы, родственники, давно адаптировались. Сама она повесилась через две недели после смерти дедушки, не оставив никакой записки. Перед тем как повеситься, она зачем-то сожгла дотла дедушкин гараж.

Однако, самое невероятное открытие (или же это была очередная загадка) подкараулило нас, когда книга находилась в редакционном портфеле, а основное моё послесловие было уже написано. Как думали мы с мамой, бабушка вела этот своеобразный дневник, будучи школьницей, то есть делала записи в тот момент, когда и происходили описываемые события (или немного позже). Но как оказалось, такие тетради, стилизованные под ретро, начали выпускаться через двадцать лет после того, как баба Лиза родила мою маму! Получается, что данный “дневник” – это всего лишь интерпретация описанных там событий, сделанная уже взрослой женщиной, а не подростком. Хотя, конечно, можно допустить, что баба Лиза просто переписала начистовую старый черновик, но эта версия теперь кажется мне натянутой. Перечитав “дневник”, я понимаю, что та ненависть, которую она изливала на “Гипотенузу” в последних главах, не могла быть сформирована в том же возрасте, то есть ненависть эта должна была настояться, чтобы быть описанной именно такими словами, именно с таким накалом. А ведь мы даже и не подозревали, что

Приложение. ТАНКИ ИДУТ НА СЕВЕР

[Это, судя по всему, начало недописанного рассказа. Листок, сложенный вчетверо, был обнаружен мною в одном из мешков с носками. Такое впечатление, что бабушка пыталась написать полностью художественный текст, исследуя в нём свою отрешённость от человечества, но продолжать не захотела или не смогла. В какой период её жизни это было написано – я не знаю]

“Анна равнодушно смотрела на унижающуюся перед ней женщину и думала лишь о том, что нужно срочно нести в ремонт сапоги. Дороги снова развезло, проходящие танки не давали никакой возможности отреставрировать их, и весь город этой осенью буквально плавал в грязи. Коридоры полиции тоже были все грязные, техничка не успевала убирать за посетителями.

– Умоляю вас, освободите моего мужа, он невиновен, Христом Богом клянусь, невиновен…

Глядя на одутловатое лицо этой тупой коровы, Анна, отвечающая за связь полиции с народом, не ощущала ничего, кроме равнодушия и медленно закипающего раздражения. Охранник, стоящий у двери, цинично жевал жвачку, иногда выдувая шикарные розовые пузыри. Предыдущего охранника Анны взорвали в прошлом месяце, и он был тут же заменён свежим клоном с теми же характеристиками и базой данных.

– Напомните, кто ваш муж, – сказала наконец хозяйка кабинета. “Сапоги, сапоги надо, блин, отремонтировать”, думала при этом она.

– Пригожина я, Тамара Ильинична.

– Дочка бельгийского физика? – уточнила Анна. – И как вас занесло в нашу срань? Отец-то сам как, живой?

Лицо посетительницы застыло, пытаясь обработать полученную информацию. Она явно не понимала, о чём речь, и Анна получала большое удовольствие, наблюдая за её дезориентацией. Наконец клиентка ожила и продолжила своё бормотание.

– Нет-нет, мой папа был инженером на заводе, вы меня с кем-то спутали. А мужа моего, Толика Пригожина, три дня назад арестовали и хотят расстрелять в конце недели, как нам сообщили утром. Вот я и прибежала к вам, чтобы вы попросили за него у начальства. Он единственный кормилец в семье, не губите, Христом Богом молю! Невиновен он, это я точно знаю!

Анна секунд десять помолчала, потом спросила:

– А кто тогда виновен?

Посетительница растерялась.

– Я… Я не знаю. Это… это не моя компетенция. Но Толик дома был в тот день, он…

– Вы сказали это следователю?

– Сказала.

– А он что?

– Он говорит, что Толик во всём признался, но я не верю, я…

Анна помолчала немного, потом сказала задумчиво, словно вспоминая:

– А, так вы жена того предателя…

Клиентка, казалось, сейчас взорвётся от негодования.

– ТОЛИК НЕ ПРЕДАТЕЛЬ! – закричала она.

– Вы меня начинаете утомлять, – вздохнула Анна. – Почему вы на меня кричите? Разве я на вас кричу? На каком основании вы вообще повышаете на меня голос, причём находясь на моей территории? Не нужно давить на меня эмоциями. Ваш муж – предатель, это доказано следствием и его добровольным признанием, а вы, соответственно, – жена предателя. Если быть откровенной, лично я думаю, что справедливости ради следует расстрелять и вас вместе с мужем. Такой идеологический балласт нашей стране ни к чему. Но поскольку у вас маленькие дети, а наш детдом на данный момент переполнен, то живите. Надеюсь, после смерти вашего мужа вы перестанете мыслить как враг государства. В общем, убирайтесь.

Она сделала знак охраннику, и тот“

Эпилог 2

Кабинет школьного психолога.

За столом сидит психолог, задумчивая растрёпанная женщина лет тридцати. Перед ней лежит какая-то тетрадка. На стуле перед столом сидит посетительница лет сорока.

Посетительница: Ну что, вы прочитали??

Психолог: Прочитала… Ну, для начала я хочу сказать, что ваш сын – несомненно, мальчик талантливый, этого не отнять.

Посетительница: Талантливый?? Да разве талантливый человек стал бы такое писать?? Он же там всё наизнанку вывернул: всю нашу семью, друзей своих, дом наш! Себя девочкой сделал зачем-то, нашу бабушку, которая следователем раньше работала и с нами живёт, – дедушкой, а одноклассницу, которая к нему иногда приходит и которая отравиться из-за него пыталась, – мальчиком!

Психолог: Подождите-подождите, я с этим не спорю, вы мне не дали закончить. Я имела в виду, что сама книга написана очень талантливо для девятиклассника, чисто технически. Но все эти гротескные перевёртыши выглядят очень тревожно, я с вами согласна, особенно на фоне полового созревания.

Посетительница: Вот-вот, именно что тревожно! У меня муж так растревожился, что с ним чуть инсульт не случился во время чтения! Дима ведь его вообще из книги вычеркнул, написал, будто я с ним развелась! И в какого-то придурка превратил! А отец ведь и на рыбалку его всё время пытается вытащить, заботится о нём ещё больше, чем я, а он… Эх… Не ценит нас, не ценит, только высмеивать может… Мы ведь всё для него делаем! Я его спрашиваю: “Дима, чем ты хочешь увлекаться, что тебе купить?”, он отвечает: “Хочу научиться на гитаре играть!”, мы говорим: “Ну зачем тебе гитара, давай лучше купим скрипку”, купили ему дорогую скрипку в кредит, а он, представляете, закричал на нас: “Не нужна мне ваша дурацкая скрипка!” и даже в руки её не берёт. А мы ведь столько денег потратили на неё, на него… для него ведь старались! А мужу говорит: “Не хочу я рыбу с тобой ловить, мне её жалко!” Представляете?? Рыбу – и жалко! Рыбу ему жалко! Отец ему говорит: “Дима, но ведь рыбалка – это как бы своего рода спорт, все мужики рыбачат, а рыба – она для того Богом и создана, чтобы мы её ловили”, но сын упёрся и всё. Жалко, говорит, рыбу. Отец вспылил один раз, заявил ему, что он как баба возится с цветами вместо того, чтобы с отцом рыбачить, но Диме наши слова и наши чувства как об стенку горох! Ой, не могу я больше. (рыдает)

Психолог: Мальчик сам вам дал почитать эту, хм, книгу?

Посетительница: Ага, как же… Дал бы он… Уборку я у него в столе делала, у него там всё вверх дном вечно, а сам не убирает и мне не даёт. И вот пока он в школе был, я решила убрать и нашла эту тетрадку! Начала читать и… (снова рыдает) Затянуло, дочитала… (рыдает) Зачем он эпилог такой сумасшедший сделал?? Зачем повесился в конце, причём в обличии бабки какой-то?! Я сама чуть с ума не сошла во время чтения! Дала мужу прочитать, тот у меня читает много, детективы покупает постоянно, про историю книги любит, так он аж задыхаться начал во время чтения, настолько возмущён был. Хотя над какими-то моментами он хохотал, можете себе представить? “Ну Димка даёт!” – говорил. Но больше ругался, конечно, и курить снова начал.

В общем, без дедушки жить стало немного проще. Не намного, но немного. С Гипотенузой мы потом помирились, но, честно говоря, для меня он теперь также недоступен, как и моё отражение. Он стал каким-то двухмерным, нереальным, а его недочитанный роман на меня тлетворно повлиял, судя по “эпилогам” и “приложению”. Определённо, эксперимент с дневником можно считать законченным. Из Физмы буду уходить, пойду в парикмахерское училище. Шутка. Вернусь в старую школу после каникул, в общем. Мама была права: эта спецшкола плохо на меня влияет. Там учатся одни идиоты.

Ах да, тем анонимом был один придурок из парикмахерского училища.

В общем, без Виктора жить стало немного проще. Но не намного. Наша квартира достанется, скорее всего, Асбесту с женой. Интересно, куда он денет носки?

Эпилог 3

Дополненное послесловие к пятому изданию

Меня зовут Асбест Гималаев, я – внук бабы Лизы, автора этого “дневника”. Я обнаружил его после смерти бабушки: он был спрятан в диване и зачитан чуть ли не до дыр. Написанный от руки каллиграфическим почерком, он тем не менее не имел помарок, то есть это была окончательная версия, а не черновик. В то же время удивляют недописанные моменты и отсутствие номеров у некоторых глав, как будто бабушка просто переписала черновик начистовую, решив больше не продолжать. Несколько последних страниц были вклеены после основного текста и написаны на листах из других тетрадей. Что самое забавное – баба Лиза и правда спрятала то “приложение” в один из мешков с этими носками, хотя при этом оно же было вклеено и между первыми двумя эпилогами – для цельности книги, видимо. Предисловие, которое вставлено перед тем приложением (“Это, судя по всему, начало недописанного рассказа”), было написано ею самой и имелось только в тетрадной версии. Также у дневника имелось видеоприложение к главе “Пращур”, но, увы, старый диск с ним не удалось восстановить (да и найти устройство для его воспроизведения оказалось весьма проблематично).

Чехарда с эпилогами и приложениями, признаюсь, порядком меня запутала и даже напугала. Особенно тот эпилог, который был написан от моего лица и писался, скорее всего, именно для меня (причём, совсем недавно, то есть после похорон дедушки – по крайней мере, я так думаю). Уверен, первый эпилог стоит рассматривать как прямой намёк на то, что я должен опубликовать этот “дневник”. Во многом баба Лиза буквально предвидела все мои мысли и шаги. Именно поэтому я использовал в этом своём эпилоге цитаты из её эпилога, написанного от моего имени (думаю, она оценила бы этот ход по достоинству). От каких-либо пояснений относительно биографии этой удивительной женщины я отказался, и надеюсь, что читатель сможет отфильтровать правду от вымысла и без моих ремарок. Однако, хочу прояснить момент с “самоубийством”, которое с циничным юмором приписала себе баба Лиза. На самом деле она мирно умерла во сне через два года после смерти дедушки (его гараж она не сжигала, но какие-то личные вещи оттуда пропали). О её смерти мы узнали от соседей, так как с нами она общаться не желала категорически…

То, что бабушка в молодости настолько неординарно мыслила и обладала весьма своеобразным чувством юмора, стало для меня откровением, да и для моей матери, впрочем, тоже. Когда я дал ей прочитать дневник, она долго плакала потом, а когда мы с ней его обсуждали, призналась, что понятия не имела о том, что её мать была “такой романтичной”. Безусловно, если бы мы знали бабушку с той стороны, которую она тщательно от всех скрывала зачем-то, то и её, и наша жизнь могли бы сложиться по-другому. Но, увы, на моей памяти это была нервная и крикливая особа (воистину, “Очкастая Швабра”, так сказать), постоянно пересчитывающая какие-то разноцветные носки, мешками с которыми, как выяснилось, была заставлена половина её комнаты.

Коллекцию носков я отдал в музей. С этого всё и началось. В музее нас ждало ещё одно потрясение: в коллекции бабы Лизы оказались очень редкие экземпляры португальских носков XIX века, которые считались утерянными. Всё это создало огромный ажиотаж в мире (!), поскольку, как выяснилось, баба Лиза была известным (!) носочным трейдером (да-да), с тринадцати до семидесяти лет скрывавшимся в интернете и на аукционах под логином "Baba Liza" (с тринадцати, напоминаю!). То есть все эти люди из разных стран менялись и торговали редкими носками по почте. Собственно, именно этот ажиотаж и подтолкнул меня к решению издать эту книгу, которая, как теперь стало ясно, представляет немалую культурную ценность. Мне и моей маме хлынули потоки писем от бывших друзей бабы Лизы из всех стран, от Эфиопии до Антарктики. А один из них писал с норвежского маяка, где жил и работал уже пятьдесят лет! Таким образом наша семья внезапно оказалась в центре мирового внимания, а маме уже предложили сняться в документальном фильме о жизни бабы Лизы. Насколько я знаю, планируется и художественный сериал, действие которого будет проходить как в прошлом (жизнь бабы Лизы), так и в настоящем (эта детективная линия коснётся поисков бабушкиного ноутбука, который и в самом деле пропал. Судя по всему, она избавилась от него сама незадолго до смерти, как и от личных вещей дедушки, но подозреваю, что в сериале вокруг этого закрутят шпионскую интригу).

На прощание хочу

2015–2016