НЕДОСТОВЕРНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ С ЗЕМЛИ НА ПЛУТОН И ОБРАТНО

Вспыхнул свет, и вечеринка началась. Граф де Поваляев, нахмурившись, вылавливал вишенки из бочонка с мороженым. Его кисти и манжеты были покрыты липкой белой массой, куцая бородка тоже была уляпана белым, а из полуоткрытого рта по ней иногда сочился сок раздавленных вишен, словно потоки крови по леднику.

Остановившийся рядом Варикозов тактично прокашлялся и, не дождавшись от графа никакой реакции, решил-таки заговорить.

– Позвольте представиться – Варикозов, – как можно более дружелюбно сказал он, но внимание де Поваляева ни на секунду не отвлеклось от бочонка.

Печально вздохнув, Варикозов сместился вправо. Задумчивые музыканты в углу зала тихо играли джаз. Рядом с ними пританцовывала какая-то девушка в пёстрой наизнанке, модном недорогом платье со швами наружу. Внезапно распахнулась дверь и в помещение вошла преподавательница химии Ибо Таня с двумя охранниками. Когда она двигалась сквозь толпу, то изредка кивала своим знакомым, а ей самой кивали и махали руками не только знакомые, но и все гости подряд, поскольку её холодная красота вкупе с безупречной репутацией и ореолом недосягаемости притягивали к себе буквально всех, от мала до велика. Остановившись у столика с прессой, Ибо Таня принялась лениво просматривать журналы. Рядом вдруг проявился Варикозов.

– Позвольте представиться, – с надеждой начал он, но тут же подавлено замолк, поскольку женщине было явно не до него. – Варикозов... – пробормотал он окончание фразы себе под нос чисто автоматически и уныло побрёл прочь.

К дородной королевской парикмахерше, играющей в теннис с низкорослым элитным фотографом, приблизилась пара молодых людей, держащихся за руки. Их лица сияли.

– Мама! – воскликнула девушка. – Я хочу наконец представить тебе моего друга Тимура, про которого...

– Про которого ты мне все уши прожужжала! – расхохоталась парикмахерша, откладывая ракетку. – Так это вас, молодой человек, поймали с бомбой в метро?

– Здравствуйте, очень приятно с вами познакомиться! – не менее радостно ответил молодой усатый блондин, пожимая её руку. – Я польщён, что вы осведомлены о моих художественных экспериментах на публике с макетом взрывного устройства. Могу показать види, это снималось в три камеры.

– Каков, а?? – снова расхохоталась парикмахерша.

– Он настоящий талант, мама, – польщённо прошептала девушка.

– А ты что здесь делаешь? – с внезапной злобой вдруг спросил Тимур у фотографа.

Тот в ответ сперва насупился, потом набычился, а затем начал багроветь, словно комар, наполняющийся свежей кровью.

– Тима, Тима, не надо, не начинай! – забормотала девушка, теребя его за рукав.

Негрубо оттолкнув её, а точнее отодвинув, будто некое хрупкое и дорогостоящее препятствие, молодой человек решительно шагнул к фотографу и вдруг отвесил ему пару сильных пощёчин. Тот закачался, но устоял. Варикозов, направляющийся к ним для знакомства, решил на какое-то время побыть простым наблюдателем и озадаченно застыл на месте.

– Ну, знаете! – вскричал фотограф, чьи щёки покраснели от ударов.

Но Тимур, казалось, и без неё понял, что натворил что-то неладное. Побледнев, он воскликнул:

– Боже мой, извините! Сам не знаю, что на меня нашло! Извините, Бога ради! – взмолился он, хватая фотографа за запястья и заглядывая тому в глаза. – Просто вы напомнили мне одного человека... или не человека, не знаю... Простите меня за эту чудовищную импульсивность, за это недоразуме...

– Да пошёл ты! – нервно перебил его фотограф и, вывернувшись из его объятий, направился к выходу из зала, ни с кем даже не попрощавшись.

Парикмахерша смотрела на Тимура с обожанием. Надо же, какой импульсивный блондинчик, кто бы мог подумать. Достойный зять, и даже более чем. Такого леща отвесил этому придурку, хахаха!

– Недоразумеееее... – задумчиво повторил Тимур. Его взгляд, казалось, остекленел, а сам он настолько глубоко ушёл в себя, что стал похож на статую в одежде.

Объявили белый танец. К преподавательнице химии выстроилась очередь из претендентов в кандидаты на парные пляски, причём это были практически все гости мужского пола, кроме Тимура и Варикозова. Их половые партнёрши, если таковые имелись, скрипели зубами от злости, поскольку остались не только без своих самцов, но и без возможных кавалеров, вернее, отбор самца можно было производить только после фильтрации очереди Ибо Таней. Варикозов же, мявшийся где-то сбоку, не мог нащупать оптимальный вариант выбора и решить, стоит ли ему предлагать себя в качестве партнёра для парного танца или это не имеет смысла. В очереди он окажется последним... определённо, шансов на успех не было никаких.

Граф де Поваляев, весь уляпанный красный соком, каким-то чудом оказался первым мужчиной в очереди. Его нечистоплотный вид вызвал брезгливую гримасу на лице Ибо Тани, что отнюдь не расстроило графа. Равнодушно пожав плечами, он вернулся к бочонку с мороженым и принялся отгонять от того чьих-то детей, явно норовивших украсть вишенки. Де Поваляев и сам не понимал, для чего искал кратковременной благосклонности этой женщины – возможно, им просто двигали инстинкты. В любом случае, вишенки, обмазанные подтаявшим мороженым, были для него приоритетнее общения с этой высокомерной астеничкой. Хищно улыбаясь, он опустил правую руку в бочонок.

Теперь перед преподавательницей химии стоял, засунув руки в карманы широких клетчатых брюк, Казимир Бушевалов, владелец порноавтоматов на привокзальной площади. Около минуты он и женщина смотрели друг другу в глаза, словно пытаясь слиться на каком-то нематериальном уровне, и, возможно, они даже достигли какого-то успеха в этом, но внезапно рядом с ними прорисовалась супруга Бушевалова, Вера. Охранники напряглись, поскольку вздорный характер этой дамы был известен всем и каждому. Вот и сейчас лицо мадам Бушеваловой выражало крайнюю степень презрения ко всему, что находилось за пределами её оболочки. Схватив мужа за руку, она гневно уставилась на него.

– А я что? Я ничего! – забормотал тот, имитируя полное равнодушие к усмехающейся Ибо Тане и позволяя супруге увлечь себя на танцполе, где они скоро закружились в сверхмедленном вальсе.

Внезапно раздался пронзительный визг. Кричала парикмахерша. Взоры всех присутствующих устремились на неё, а потом все они, словно металлическая стружка к магниту, начали медленно стекаться к тому месту, с которого она транслировала свой крик. Охрана Ибо Тани также не могла противиться общему зову, поскольку им тоже было интересно узнать, что же произошло. Таким образом они нарушили условия контракта и временно оставили женщину без охраны, но, впрочем, это ничем ей не навредило. Возмущённо поджав губы, Ибо Таня стояла на прежнем месте, наблюдая за тем, как распадается очередь к ней и как разбегается мужское стадо, перемещаясь от одной самки к другой. Музыканты тоже стягивались к месту катастрофы, побросав свои инструменты. Даже граф де Поваляев – и тот медленно двинулся на зов, вытирая липкие пальцы о фалды пиджака.

Парикмахерша уже не кричала, а хрипела осипшим голосом. Её бледная, как привидение, дочь, онемевшая от шока, стояла рядом, держа за руку статую молодого блондина: по какой-то причине Тимур в буквальном смысле окаменел, а сквозь его полустиснутые губы сочилось тихое гудение. Словно поставленный на паузу, он, казалось, был обречён бесконечно издавать этот звук, оставшийся в его гортани от недопроизнесённого слова.

– Завис, завис! – раздавались со всех сторон приглушённые испуганные голоса. Кто-то крестился.

– Нет, он не завис, ситуация значительно хуже! – раздался громкий женский голос. Все удивлённо повернулись в ту сторону и увидели Ибо Таню, решительным шагом приближающуюся к ним. Народ притих, поскольку преподавательница химии была своего рода коллективным идолом, и его поклонники жадно ловили каждое слово кумира.

– Значительно хуже?! – гневно закричала дочка парикмахерши. Своего окаменевшего возлюбленного, до сих пор тихо гудящего, она по-прежнему держала за руку. – Да что вы вообще понимаете, вы, выскочка?!

Криво усмехнувшись, Ибо Таня обвела собравшихся насмешливым взглядом и объявила:

– Этот молодой человек не завис. Просто один из гостей – горгона.

Тихий вопль ужаса промчался по толпе, словно крылья смерти прошелестели над каждым из них.

– Горгона?? – испуганно прошептала дочка парикмахерши, с которой мигом слетела вся спесь. – Но я думала...

– Откуда здесь горгона? – перебил её Понынин-Три, обращаясь к преподавательнице химии. – Про них уже больше века никто ничего не слышал.

– Так уж прямо "никто" и "ничего"? – усмехнулась Ибо Таня. – А про то, как в Испании окаменел целый город, вы тоже не слышали?

– Но причём здесь... – начал Понынин-Три и вдруг ахнул, прикрыв рот ладонью.

– И что же нам теперь делать? Что делать? – раздались голоса.

– Да она же просто прикалывается над вами! – взвизгнул какой-то мужчина, но его сомнения никто не разделил и не поддержал.

– Нам следует как можно быстрее эвакуироваться, если уж мы не можем выявить и деактивировать горгону, – тихо сказала Ибо Таня, но в могильной тишине эти слова прозвучали очень громко. – А поскольку она находится среди нас, то что-либо скрыть от неё мы не в состоянии – она видит и слышит всё, что мы делаем и говорим. Те, у кого броня класса Б и выше, вряд ли могут чего-то опасаться. Поднимите руки, у кого такая броня.

Руку не поднял никто, кроме самой Ибо Тани и её охранников.

Варикозов, так и не нашедший ни одного друга на этой вечеринке, уныло стоял чуть в стороне от толпы. Брони у него не было, вернее была, но самая простенькая, способная защитить разве что от магнитных бурь, однако горгона его не пугала. Скорее, наоборот, он чувствовал нарастающее желание отдаться ей и окаменеть, навечно зафиксировавшись в этом зале в виде памятника. Но кто же из гостей горгона? Почему она выжидает? Какие у неё планы? В каком она обличии: женском или мужском?

– Я больше не могу, не могу! – завизжала какая-то женщина и бросилась к дверям, но на полпути вдруг окаменела, замерев в пространстве с поднятой ногой, словно статуя легкоатлета в бальном платье. Из её приоткрытого рта сочился, вибрируя, застывший вопль. Через несколько секунд женщина с грохотом рухнула на пол, не удержав равновесия, и разлетелась на куски. Визг прекратился.

Издавая крики ужаса, народ ломанулся к дверям, за исключением разве что Ибо Тани с охранниками, Варикозова и дочки парикмахерши, которая по-прежнему поддерживала своего гудящего возлюбленного. Впрочем, нет, был ещё один человек, который не побежал – та девушка в наизнанке, которая одиноко плясала рядом с музыкантами в самом начале вечеринки. И когда она медленно поворачивала голову, следуя взглядом за бегущей толпой, то каждый элемент этой толпы обращался в камень. Взгляд этот был подобен направленному лучу света, он был видим и осязаем даже при комнатном освещении. Жизнь каменела, когда этот луч смерти падал на неё. Горгона наконец отринула свою анонимность, открыто неся массовую смерть. Граф де Поваляев, к тому времени снова вернувшийся к бочонку с мороженым, застыл рядом с любимым лакомством, как вечный страж.

Когда с бегущими людьми было покончено, исчадие ада медленно двинулось к последним оставшимся в живых. Иногда, словно для театрального эффекта, горгона лёгким толчком опрокидывала окаменевших гостей, и пока она шла, всё рушилось и грохотало, а вокруг её ног клубилась цементная пыль. Убивающий взгляд она временно выключила. Дочка парикмахерши вдруг отпустила статую возлюбленного и прижалась к Ибо Тане, ибо та не выглядела напуганной и за неё можно было спрятаться, как за многовековой дуб во время бури, с корнями вырывающей более молодые деревья. С чудовищным грохотом Тимур рухнул на мраморный пол и разбился. Из кусков окаменевшей плоти, покатившихся по полу, торчали обломки костей.

Остановившись напротив перепуганной группы людей, горгона пристальным гипнотическим взглядом изучила каждую потенциальную жертву, а затем, хищно двигая ноздрями, принялась бродить вдоль них, словно покупатель на рынке рабов или же удав перед кроликами. Её взгляд с отключенным смертоносным эффектом был невидимым, но осязаемым, будто какая-то мерзкая тварь лизала человеческие лица своим отвратительным языком. Преподавательница химии выглядела чуть бледнее обычного, но своего страха не показывала и даже чуть усмехалась. Взгляд горгоны казался ей липким, как фосфазен с низкой молекулярной массой. Бледные от ужаса охранники Ибо Тани держались за руки, словно перепуганные дети или гомосексуалисты. Варикозов же стоял метрах в пяти от них, опечаленный тем, что даже горгона его не замечает.

Замерев напротив Ибо Тани, горгона впилась взглядом в её лицо: сначала обычным, а потом и несущим смерть. Но вместо того, чтобы обратить женщину в камень, взгляд просто стёк по её лицу, словно маслянистая жидкость. Приоткрыв рот, горгона злобно зашипела сквозь стиснутые зубы, когда поняла, что на женщине броня высокого класса Она напоминала рассерженную змею, ужалившую рисунок вместо оригинала. Возможно, она даже испытывала неприятные физические ощущения в связи с этим. Зашипев ещё раз, горгона резко повернула голову к дочери парикмахерши, луч смерти вырвался из её глаз, и девушка мгновенно окаменела. Торжествующая горгона, не выключая смертельного взгляда, повернулась к охранникам Ибо Тани, намереваясь обратить в камень их, но зашипела и отпрянула, точно ошпаренная, поскольку они тоже были защищены высококачественной бронёй. Возмущённо пошипев на них ещё около минуты, горгона медленно развернулась и направилась к выходу. Больше ей нечего было здесь делать.

Облегчённый вздох вырвался у Ибо Тани и её охранников. Однако Варикозов общей радости не разделял. Бросившись вдогонку за опечаленной горгоной, он принялся гарцевать вокруг неё, как молодой жеребец, и навязчиво выкрикивать: "Позвольте представиться – Варикозов!", но девушка как шла, так и шла. Ничего не понимая, Варикозов замер на месте, и горгона прошла прямо сквозь него.

– Недостаточная плотность, проклятье! – сообразил наконец он, но исправлять оплошность было уже слишком поздно: свет погас и вечеринка закончилась.

"Красная" команда: Пантелеймонов, Гайбадуллина, Колезнева, Лёва.

"Синяя" команда: Полуэктов, Кондратин, Остапчук, Абраменко.

– Внимание! – крикнул судья. – Первый раунд!

Воткнув в губы свисток, он предельно надул щёки и резко выдохнул. Мерзкий высокочастотный писк оглушил игроков, зрителей и самого судью. Игра началась.

Игроки бросили жребий. Первый ход выпал команде "красных". Спортсмены переглянулись, и, усмехнувшись, Пантелеймонов сделал ход. Команда соперников дружно облизала губы, внезапно почему-то пересохшие. Посовещавшись, они вытолкнули вперёд Полуэктова, полузащитника, который при благоприятных обстоятельствах мог и нападать. Видимо, обстоятельства и правда были на стороне "синих", потому что Полуэктов решительно выбросил "семь" и отзеркалил Пантелеймонову его усмешку. Тот озадаченно привстал, после чего снова присел, а Гайбадуллина, переняв эстафету, купила на все наличные деньги два пластыря и средство от радиации. Кондратин сыграл дуплетом, но тут же об этом пожалел, а остальные члены его команды обеспокоено схватились за головы. Расхохотавшись, Гайбадуллина перешла на две клетки вперёд. Раздался шлепок, и Кондратин упал.

Воткнув в губы свисток, судья предельно надул щёки и резко выдохнул. Мерзкий высокочастотный писк оглушил игроков, зрителей и самого судью, однако звуковой шок длился недолго.

– 1:0 в пользу "красных"! – крикнул судья. – Конец первого раунда, перерыв – пять минут!

Подхватив Кондратина за руки и за ноги, "синие" потащили того с поля в тень. Из-под трибун к ним уже мчался пожилой врач с медицинским саквояжем.

Полуэктов, Остапчук и Абраменко переглянулись, а затем Полуэктов и Абраменко указали на Остапчука. Аккуратно уложенный на землю Кондратин сучил ногами и хныкал как младенец. Расстегнув молнию на саквояже, врач извлёк оттуда запечатанный шприц с серебристой жидкостью внутри и начал быстро срывать с него упаковку. Остапчук в это время закатывал рукав своей рубашки. Прицелившись, врач одним профессиональным движением вонзил иглу в его вену. Остапчук даже не дрогнул. Кивнув, врач уверенно надавил на поршень. Кондратин сразу же перестал сучить ногами, бледное лицо быстро начало розоветь.

– Хватит, хватит, я в норме, – забормотал он.

Кивнув, врач вытащил иглу из руки Остапчука, приложил к этому месту ватку и с чувством выполненного долга степенно удалился. Игроки "красной" команды, издали наблюдая за всей этой суетой, многозначительно усмехались и перемигивались.

Игроки заняли места и бросили жребий. На этот раз первый ход был за "синими". Кондратин был ещё бледен, но по крайней мере не шатался. Выждав положенные пять секунд, Абраменко резко и на удвоенной скорости бросился под ноги Пантелеймонова. Но бывший морпех среагировал молниеносно: сделав два шага влево, он тем самым ушёл с пути живой торпеды, и Абраменко, ударившись головой в заграждение, повалился на спину. Остальные "синие" обеспокоено схватились за головы, словно были эмпатами и почувствовали боль своего товарища.

Таким образом, второй раунд завершился всего за один ход.

– Счёт 2:0 в пользу "красных"! – крикнул судья. – Конец второго раунда, перерыв – десять минут!

Полуэктов достал термос, чтобы налить всем чаю. Остапчук, усевшись в позе лотоса, принялся разгадывать кроссворд. Абраменко виновато бродил между ними по весьма странной траектории. Кондратин массировал лоб. Погода была на первый взгляд неплохая, но над горизонтом уже собирались тучи.

Неожиданно Полуэктов громко чихнул. Гайбадуллина, имитируя аналогичное раздражение носоглотки, искривила физиономию, сморщила нос и принялась хлопать губами, после чего деланно чихнула ещё громче Полуэктова. Вслед за ней принялись картинно чихать и остальные "красные", а их противники возмущённо ёрзали на стульях, не зная, как парировать подобный выпад в их сторону. Особенно взбесил их Лёва, чихающий громче всех.

– Бабская бригада, – презрительно прошептал Остапчук, с ненавистью глядя на "красных".

Когда игроки "красной" команды уединились, Гайбадуллина быстро раздала всем таблетки от радиации, а также по пластырю. Третий раунд мог кардинально изменить ход игры и к нему следовало хорошо подготовиться. Это была как бы репетиция перед четвёртым, финальным раундом, и благодаря именно третьему раунду у "синих" был шанс, хоть и слабый, победить "красных" со счётом 3:2 (конечно, в том случае, если бы они победили и в четвёртом). Когда-то очень давно, несколько веков назад, подобного шанса у них бы не было, и даже если бы они выиграли последние два раунда из четырёх, игра бы закончилась ничьей, но благодаря обновлённым правилам (так называемому "закону Мопса") при победе на седьмом ходу третьего раунда очки у победителя теперь удваивались. Это делало Игру интересней, добавляя азарта. Впрочем, в четвёртом раунде тоже был приятный бонус, хотя и редкодосягаемый: при определённой удаче можно было принудительно госпитализировать двух игроков из команды противников в нейродиспансер, а неполная команда пополнилась бы случайными игроками из запаса, и не факт, что те оказались бы на высоте. Впрочем, за три века этот бонус выпадал всего дважды, и в обеих случаях скорее навредил команде, чем помог, поскольку поднятые из гиперсна запасные игроки не смогли достойно завершить ход. Что, впрочем, не исключало и более позитивного исхода.

Игроки уверенно заняли свои места и бросили жребий. Ходить снова выпало "синим". Остапчук решительно повернул колесо. Выпала карта с миссией "Сходить к парикмахеру". Подъехала игровая багги, Остапчук прыгнул на сиденье рядом с симпатичной водительницей и уехал стричься. Пока он отсутствовал, игроки обеих команд разминали мышцы. "Красные" делали приседания и наклоны, а "синие" занимались по компрессивной методике: лёжа на спинах, они то напрягались, то расслаблялись, а Полуэктов, руководящий разминкой, тихо командовал: "Сжимаемся! А теперь разжимаемся! Сжались! И разжались!"

Минут через пять Остапчук вернулся, но теперь он был наголо бритый. Гайбадуллина фыркнула. Однако, теперь была их очередь ходить, и Лёва, перетасовав колоду, вытащил семёрку пик. Полуэктов расхохотался. "Красные" осуждающе посмотрели на Лёву, но в целом ход был не самый плохой – по крайней мере, он не предполагал преждевременного окончания раунда. Внезапно из воды вынырнула медуза и принялась кружить рядом с игроками. Это отвлекало, но никто не решался коснуться её или, не дай Бог, оттолкнуть. Однако Лёва, к которому медуза почему-то проявляла наибольший интерес, вдруг не выдержал и с силой толкнул её коленом, с выражением лица в стиле "Да как ты меня достала…". И тут же побледнел, а его партнёры по игре уставились на него с осуждением и даже с тревогой. Древняя пословица гласила: "Ударил медузу – никогда больше не увидишь Солнца", поэтому большинство пост-подземных жителей старались не бить медуз, особенно по зонтику.

Бормоча извинения, Лёва вернулся за стол, но было видно, что он слегка сломлен и что его боевой дух немного упал. Это спровоцировало появление новых усмешек на лицах "синих", что крайне не понравилось "красным".

Следующий ход, следуя из правила "О пиковой семёрке", предполагал взаимодействие участников двух команд, то есть не был моноходом. Согнувшись в три погибели, Кондратин вытянул правую руку вверх, а левую перед собой, ладонью вниз, после чего быстро засеменил вперёд, стараясь не задеть перекладину. Наступила страшная, словно в могиле, тишина, никто не решался даже вздохнуть. Колезнева двинулась по мокрому песку вслед за Кондратиным, стараясь ступать след в след. Но внезапно Абраменко прыгнул вперёд и вбок. Полуторагодовалая кобыла, пронзительно заржав, встала на дыбы и замолотила копытами по воздуху. Если бы Абраменко прыгнул на несколько секунд позже, она бы его просто растоптала, но он проскочил!

На поле выбежала группа чирлидеров в синих комбинезонах, исполнила короткий танец в поддержку любимой команды и быстро убежала прочь.

Игра продолжилась. К "красным", которые чуть ли не полыхали от гнева, подъехала вагонетка с сюрпризом. Колезнева приняла две таблетки от радиации и решительно потащила на себя урановый стержень, потея от натуги и медленно теряя цветность. Вдоль стержня быстро скользила то вверх, то вниз бегущая строка с надписью "Земная ось".

Чёрно-белая Колезнева, побледнев, быстро загнала стержень назад в бак, вновь обрела цвета и в гневе ударила по вагонетке кулаком. Сюрприз, увы, оказался весьма неприятным для их команды. Как говорится, им "просто не повезло".

Судья воткнул в рот свисток, предельно надул щёки и резко выдохнул. Мерзкий высокочастотный писк оглушил игроков, зрителей и самого судью, а одного болельщика даже начало тошнить.

– Третий раунд закончен! – закричал судья. – Счёт 2:1, "красные" по-прежнему лидируют! Перерыв – пятнадцать минут.

Наскоро перекусив, игроки разбрелись кто куда. Колезнева разделась и вошла в душевую. Встав под лейку, она подставила вспотевшее тело под гипотетические струи воды и была неприятно удивлена тем, что из лейки сперва послышался какой-то скрежет, а затем посыпались куски ржавчины. Удивлённо отскочив в сторону, Колезнева принялась стряхивать с себя оксиды железа, и как раз в это время в душевую зачем-то заглянул судья. При виде обнажённой женщины он покраснел и, потупив глаза, бросился прочь.

В душевую вошла обнажённая Гайбадуллина. Все вены на её смуглом теле были обведены жирными линиями татуировки, от чего создавалось впечатление, будто женщина трещит по швам. Увидев партнёршу по команде, стряхивающую с себя ржавчину, она расхохоталась.

Внезапно зазвонил телефон. Судья схватил трубку.

– Алло, алло, говорит Ганс, – быстро проговорил он. – Что? Не может этого быть! Нет, не могу. Я на игре. Да. Буду, как только смогу.

Когда судья опускал трубку на телефонный аппарат, мимо прошёл Абраменко, который направлялся в мужской душ. Если честно, он до сих пор немного дрожал после рандомной встречи с кобылой, и к тому же у него слегка побаливал лоб после неудачной атаки во втором раунде. В связи с этим он случайно перепутал двери и вошёл в женский душ. При виде двух смеющихся противниц, стоявших перед ним в чём мать родила, Абраменко растерялся, и эта заминка, увы, отразилась на нём негативно. Смуглая Гайбадуллина скользнула за его спину, словно пантера, и быстро заломила руки противника за спину, а рыжая Колезнева, с плеч которой сыпались куски ржавчины, словно с древнего робота, с силой ударила его кулаком в солнечное сплетение. Задохнувшись от боли, Абраменко безвольно повис на мускулистых руках Гайбадуллиной, а Колезнева ударила его ребром ладони по шее с правой стороны. Мужчина захрипел и принялся хватать ртом воздух. Рассмеявшись, Гайбадуллина отпустила его, и Абраменко упал на пол лицом вниз.

– Это не по правилам! – прохрипел он, осуждающе глядя на женские лодыжки и ступни.

– Но и не против них! – рассмеялась Гайбадуллина и, наклонившись к нему, прошипела: – А теперь слушай меня внимательно, слизь: если вы выиграете в четвёртом раунде, мы тебя найдём и такое тебе устроим, что всю жизнь вспоминать будешь. Поэтому в твоих же интересах сделать всё, чтобы вы проиграли. Запомни, тварь: ничья нас не устроит. Только победа.

Посмеиваясь, злобные трёхвековые женщины удалились, а Абраменко, скорчившись на холодном бетонном полу, тихо заплакал, а потом вообще свернулся клубком, словно Уроборос. Однако, перерыв заканчивался, поэтому он собрался с силами, кое-как приподнялся и поковылял одеваться.

– Перерыв окончен! Внимание, четвёртый раунд!

Игроки, столпившиеся вокруг "Нептуна", бросили жребий. Гайбадуллина периодически чесала подбородок, а когда сталкивалась взглядом с Абраменко, то незаметно для всех складывала свою руку у подбородка в многозначительный кулак.

Ходить выпало "красным". Лёва предельно сконцентрировался, почесал верхнюю губу, сделал ход и получил телеграмму: "Умер ваш дядя. Вам досталась в наследство овечья ферма". "Красные" победно закричали, а "синие" позеленели от обиды, поскольку телеграмма была довольно редким бонусом, значительно повышающим шансы на победу, а ведь "красные" и без этого лидировали. Наскоро посовещавшись, "синие" предоставили право хода Полуэктову. Пробежавшись пальцами по контроллерам, чтобы лучше их прочувствовать, тот глубоко вздохнул и быстро набрал свой генный пароль. Секунда… две… три… Ничего не происходило… И вдруг…

Сработал эффект бумеранга! Раздался писк и перед Полуэктовым развернулась голографическая телеграмма с текстом: "Умер ваш дядя. Вам досталась в наследство овечья ферма". "Красные" застонали от возмущения и обиды, поскольку лишились такого ценного бонуса. "Синие" бросились обнимать Полуэктова, хлопать его по плечам, а их противники возмущённо сжимали кулаки и что-то бормотали. Особенно сильно нервничали Колезнева и Гайбадуллина.

Игра продолжилась. Пантелеймонов, с ненавистью глядя на "синих", рванул на себя вариативный рычаг. Древний механизм заскрежетал комбинациями. Около минуты Пантелеймонов выжидал, а потом резко вернул рычаг в изначальное положение. Счётчик замер.

"Красные" разочарованно загудели, а "синие", наоборот, воспряли духом. Злодейски ухмыльнувшись, Остапчук взял в правую руку гладкий, как яйцо, камень и с хитрым видом принялся медленно им покачивать, прицеливаясь. При этом он лукаво посматривал на "красных", чтобы заставить тех ещё больше нервничать. Пантелеймонов, Гайбадуллина, Колезнева и Лёва стояли в ряд, на расстоянии полуметра друг от друга.

– Да кидай же, гнида! – не выдержала Гайбадуллина.

– "Красным" выписан штраф за хамство, – объявил судья. – Игра продолжается!

– Вот это поединок! – внезапно подал голос комментатор.

Остапчук наконец выбрал мишень, прицелился и метнул камень. От сильного удара в лоб Гайбадуллина упала.

– Вот это удар! – расхохотался комментатор. – Прямо на спину повалилась! Отомстили игровыми методами за несанкционированное оскорбление, так сказать!

Пунцовая от злости, Гайбадуллина поднялась. Её лоб был рассечён, и из раны сочилась кровь. Лёва помог ей приклеить ко лбу пластырь, она что-то шепнула ему на ухо, после чего оба с ненавистью уставились на противников. Пантелеймонов же тем временем готовился сделать ход, нависнув над грохочущим чёрным лототроном. Наконец тот остановился, и игрок решительно сунул руку внутрь. Застыл на мгновение. И вдруг пронзительно завопил, а потом завизжал, одновременно с этим пытаясь выдернуть руку из барабана.

– Шар, не выпусти шар! – закричала Колезнева.

Внезапно лототрон разжал свою хватку, и Пантелеймонов, от боли прикусивший губу так, что из неё хлестала кровь, осторожно извлёк травмированную конечность наружу. Рука тряслась мелкой дрожью, а из нескольких маленьких, но, видимо, глубоких ранок на кисти бежала кровь. Пока Лёва и Колезнева аккуратно извлекали из скрюченных пальцев игрока шар с номером, Гайбадуллина уже заботливо приклеивала к его ранам пластыри.

– Номер семьдесят два! – крикнула Колезнева, радостно тряся шаром. – Номер семьдесят два!

Трибуны взорвались от восторженного рёва тех, кто болел за "красных", и завибрировали от стонов тех, кто болел за "синих". Бормотаний ошарашенного комментатора на этом фоне никто даже не слышал.

– Я не хочу! – упёрся Соломин. – Почему я? Я не хочу.

– Потому что мы выбрали тебя, – заметно нервничая, ответил Корейко. – А мнение большинства – закон.

– Но почему не кого-то из вас? Почему именно меня? Да и вы не такое уж большинство!

– Не нуди, гад! – взорвался Лобажевич. Его грязное лицо исказила гримаса ярости. – Нас двое, ты один, а значит нас больше, что тут непонятного? Иди давай!

Соломин обеспокоенно посмотрел вперёд. Реальность пребывала в состоянии штиля: внешне всё было спокойно. Более чем спокойно. Но стоило ли подозревать в этом штиле какой-то подвох? Даже моросящий дождь – и то прекратился.

– Я не хочу! – снова загундел он. – Почему я, в конце концов? У вас и опыта больше, и…

– Потому что, – снова рявкнул Корейко, – если ты погибнешь, то мы ничего не потеряем, идиот! Теперь понял?!

Да, теперь Соломин их понял. У них были жёны и дети, а у него не было никого. У них были друзья, а он был одиночкой, который всех раздражал. Да, с какой-то стороны они правы.

– Тогда героем будешь! – не выдержал и Лобажевич. – Медаль тебе дадим! Давай, пошёл, не тяни!

Корейко и Лобажевич переглянулись. Этот тип уже начинал их бесить.

– Послушай, Николай, – Лобажевич старался говорить спокойно, хотя внутри так и кипел, – если ты не пойдёшь, то…

– … то мы тебя пристрелим прямо здесь, в окопе! – закончил за него Корейко. – Не тяни, гад, а то время упустим!

– Ну ладно, – сказал Соломин. – Если вы не оставляете мне выбора, то я пойду, хорошо. Но на всякий случай я хочу вам сказать напоследок, что ваше поведение, мягко говоря, негуманно, и…

– Ты пойдёшь или нет?? – взвыл Корейко. – Интеллигент вшивый!

Соломин смерил его осуждающим взглядом, чуть привстал, после чего выпрыгнул из окопа и быстро помчался вперёд. Снайпер, засевший на одной из башен, не дал ему пробежать и десяти метров. Раздался хлопок – и Соломин упал, сражённый выстрелом в голову. Лобажевич с Корейко недовольно переглянулись и, погрозив снайперу кулаком (чего тот, конечно же, не увидел со своей позиции), принялись стаскивать амуницию.

Умывшись в туалете, они вышли на улицу, где ярко светило дружелюбное солнце (Солнце), ходили люди, играли дети, ездили машины и щебетали птички. Казалось бы, всё идёт неплохо, но внезапно к ним подошёл милиционер.

– Документы предъявите! – грубо приказал он, скользя своим гипнотическим взглядом по давно небритым рожам двух друзей.

Но Лобажевич был не тем человеком, который так легко сдаётся.

– Представьтесь, пожалуйста! – парировал он.

Однако и служитель порядка был не так прост, каким казался. Достав из кармана удостоверение, он развернул его и показал друзьям.

– Ишь, "Птолемей", – пробормотал Корейко недовольно.

– Документы предъявите, – повторил сотрудник милиции

Корейко посмотрел на друга, надеясь, что тот не подведёт. Сам он был более брутален в обращении с реальностью, поэтому в подобные диалоги вступать опасался, предпочитая действие разговорам. Лобажевичу же лучше удавалось беседовать, чем действовать. Его риторика порой сметала заносчивость собеседника словно горный сель – маленькую деревню. Он и Корейко очень хорошо дополняли друг друга, как будто были одним существом, поделившим свои способности на две человекооболочки.

– А на каком основании вы требуете у нас документы? – поинтересовался Лобажевич. – Вы в чём-то нас подозреваете?

Корейко перевёл взгляд с друга на сотрудника ОВД и вдруг понял, что забыл, как выглядит Лобажевич. Снова посмотрев на своего приятеля, он испытал такое чувство, будто видит его впервые. Приземистый, коренастый Лобажевич вдруг напомнил ему кота Феликса с упаковки кошачьего корма: такое же хитрое и довольное лицо, сверху украшенное копной чёрных волос с пробором посередине, а снизу – трёхдневной синеватой щетиной.

– Я действую согласно пункту второму статьи № 13 Федерального закона «О милиции», – ответил слуга закона, с подозрением осматривая друзей. – Ну так могу я теперь увидеть ваши документы? Или вы хотите пройти со мной в участок?

– Хотим в участок, – нагло парировал Лобажевич, и Корейко внутренне зааплодировал. Вот это выпад!

– Ну что ж, не хотите по-хорошему, значит будет по-плохому, – вздохнул милиционер. На вид ему было лет сорок пять, он имел небольшое пузо, узкое лицо и тусклые бесцветные глаза, причём технику взгляда он явно перенял у цыганок или василисков. – Прошу следовать за мной. Предупреждаю: при попытке бегства буду стрелять на поражение.

Друзья переглянулись, кивнули и направились за воинственным милиционером сквозь какие-то подворотни. Многоэтажные дома скоро сменились частным сектором, асфальт – землёй. Неожиданно мент свернул в какую-то щель между домами, и через несколько метров оказалось, что город закончился, а перед ними раскинулся чей-то огород.

– Вот ваш участок, будете работать здесь, – грозно сказал мусор. – К вечеру вы должны собрать урожай моркови.

– А не мало? – с подозрением спросил Лобажевич.

Вместо ответа легавый погрозил ему пистолетом и уселся на раскладной стул, обнаружившийся на краю поля.

К ночи вся морковь была собрана, зарплата получена, и усталые друзья вновь двинулись в город, дивясь местным нравам. В темноте они быстро заблудились, но наконец наткнулись на мужчину, который прикуривал под фонарём, и поинтересовались, как пройти к вокзалу.

– Хотите фокус? – вместо ответа спросил местный житель и лёгким движением ладони (сверху вниз, анфас) стёр своё лицо.

Дальнейшее напоминало кошмарный сон. Друзья с криком бежали по ночной улице, асфальт под ними ходил ходуном, словно ковёр, фонари танцевали как припадочные, а из каждой подворотни выскакивали разные криминальные личности. Но наконец показался вокзал, и все кошмары прекратились, словно их никогда и не было. Снова ярко светило дружелюбное солнце (Солнце), ходили люди, играли дети, ездили машины и щебетали птички. Казалось бы, всё идёт неплохо, но, обернувшись, подруги с удивлением заметили, что вокруг вокзала по-прежнему царит ночь. Сама же территория вокзала была словно накрыта гигантской полусферой, и за ней до сих пор корчились фонари, плясал асфальт и недовольно слонялись хулиганы, грозя сбежавшим жертвам опухшими от драк кулаками.

– Невероятно! – прошептала Аня, поправляя рюкзак. – Интересно, они сами-то понимают, что делают?

– Такое впечатление, что нет, – ответил Игорь, испытывающий немного странные чувства: ему вдруг показалось, что он стал кем-то другим. – Ну что, идём?

Они пошли к вокзалу, где встретили неприятное форс-мажорное обстоятельство. Оказывается, время в городе сегодня сдвинули на час в связи с какой-то географической особенностью, и поезд уже ушёл. Деньги им возвращать отказались, а купить новые билеты было не на что.

– Придётся идти пешком, – вздохнул Игорь. – Давай перекусим, сходим в туалет – и вперёд.

Так они и поступили: приняли пищу, опорожнили мочевые пузыри и двинулись вдоль железнодорожных путей по направлению к своему городу. Постепенно темнело, урбанистическая местность сменилась лесами. Неожиданно вдалеке за их спинами загудел какой-то поезд. Игорь с Аней остановились и вытянули руки, но машинист не пожелал прерывать движение вверенного ему состава, а когда электровоз поравнялся с влюблёнными, вообще показал им язык и мерзко засмеялся, высунув голову из окна и выставив наружу телефон. Аня чуть не расплакалась от обиды.

– Ну почему в наше время люди стали такими бесчувственными? – бормотала она. – И не только бесчувственными, но ещё и такими циничными. Он на телефон нас снял, ты заметил? Потом, поди, выложит куда-нибудь, и все это увидят…

Игорь молча кивнул. Лес медленно переходил в тайгу, и его это слегка пугало. Конечно, если не сходить с тропы (он потряс головой: какой ещё тропы? Имелось в виду: если держаться железной дороги), то риск заблудиться минимален, но как быть, если из тайги выйдут на рельсы какие-то хищные животные или неизвестные науке лесные племена? Игорь не был уверен, что сможет защитить Аню в случае подобной опасности.

Они немного отдохнули и пошли дальше, надеясь на то, что в самые ближайшие часы им встретится какая-нибудь деревня, в которой можно будет переночевать. Но скоро за их спинами снова послышался шум приближающегося поезда.

– Предлагаю повторить тактику, – сказал Игорь. – Но только на этот раз я спрячусь в кустах, а ты покажи им ногу. Вдруг сработает.

– За кого ты меня принимаешь? – обиделась Аня.

– Ну чуть-чуть покажи, я имею в виду. И если поезд остановится, то я выбегу и мы вместе на него заскочим.

– А, ну окей, – согласилась Аня. – Давай прячься, пока тебя не заметили.

Игорь залёг в кустах и затаился. Аня закатала левую штанину и выставила ногу немного вперёд, надеясь, что это сработает и её обнажённая голень заставит машиниста притормозить состав. Так и оказалось. Поезд начал быстро замедлять ход, а из кабины высунулся удивлённый машинист, снимая странную автостопщицу на телефон. Когда он уже почти остановился, из кустов выпрыгнул Игорь и помчался к поезду, но споткнулся и упал. Машинист захохотал и вновь прибавил скорости, при этом продолжая всё снимать.

– Не сильно ушибся? – обеспокоено спросила Аня.

– Да, нужно было подождать, пока он полностью остановится.

Через полчаса уже совсем стемнело. Тайга недружелюбно шевелилась, источая угрозу, а никаких признаков человеческих поселений не было видно…

Влюблённые решили повторить тактику. Машинист на этот раз ничего не снимал, а Игорь планировал ждать до последнего. Неожиданно в кустах позади него раздался тихий шорох и в ту же секунду что-то рвануло юношу за ноги, после чего быстро-быстро поволокло вглубь тайги. Игорь истошно орал и дёргался, но таинственное существо целеустремлённо мчалось дальше вместе с жертвой…

Услышав пронзительный вопль Игоря, Аня застыла на месте.

– Ну что же ты стоишь, быстрее залезай! – закричал сверху машинист, распахивая дверь.

– Забудь про него, дура! Как вас вообще сюда занесло?! Залазь живее, если хочешь жить!

Крики Игоря тем временем всё удалялись и вскоре стихли полностью. Аня не знала что делать: предать возлюбленного, которого уже не спасти, или идти искать его в тайгу? Или ждать на месте, надеясь, что он всё-таки вернётся?

– Ну почему я такой сентиментальный? – пробормотал машинист и, выругавшись отборным матом, спрыгнул на насыпь. Сгребя перепуганную Аню в охапку, он приподнял её на сильных руках, а второй машинист стал затаскивать девушку в кабину. И тут чудовищные щупальца скользнули из тайги, обвили ноги храброго машиниста и принялись тащить на себя. Мужчина заорал, а Аня от испуга так сильно заколотила по нему ногами, что сентиментальный машинист потерял последнюю связь с электровозом и упал прямо в клубок щупалец. Второй машинист, весь бледный от ужаса, втянул Аню наверх и рванулся к рычагам, чтобы вновь запустить паровоз.

– Поддай угля, Жека! – закричал он кочегару. – Мы потеряли Антона из-за этой коровы!

– Есть поддать угля! – глухо откликнулся сзади некто невидимый. – Да поможет нам Бог!

Паровоз начал медленно набирать скорость. Аня видела, как из тайги быстро выскакивают какие-то приземистые гуманоиды и бегут к поезду. Один из них уже уцепился за лестницу и лез в кабину; Аня с криком ужаса ударила его ногой в лоб, и монстр – о, чудо! – упал.

– А ты молодец! – прохрипел машинист. – Не растерялась! Теперь заменишь нам Антона, иначе не доедем. У тебя есть сменная одежда?

Откуда-то появился грязный как чёрт мужчина – видимо, кочегар. На его чёрном лице были видны только глаза. Аня в ужасе закричала и проснулась, но кошмар не прекращался: она по-прежнему находилась в будке паровоза, который мчался сквозь тайгу, а напротив неё стоял страшный чёрный мужчина со страшными белыми глазами.

– Не пугай даму, Лобажевич, – усмехнувшись, сказал Корейко. – Видел бы ты сейчас свою рожу!

Рассмеявшись, кочегар взял со стены грязное полотенце и протёр им физиономию. Аня ахнула: перед ней стоял антропоморфный кот Феликс! Не в буквальном смысле, конечно, но всё равно очень похожий на него.

– Но что вы тут делаете? – удивилась девушка.

– Мы с другом живём в провинции, там редко удаётся поиграть, – весело отвечал дружелюбный машинист. – Вот и забавляемся.

– Но как получается, что вы ночью моральные, а днём нет?

Корейко и Лобажевич развели руками: мол, такова жизнь, ничего не поделать.

– А где вы работали до этого? Почему ушли оттуда?

– Много где, – ответил наконец Корейко. – Это что, допрос?

– Это собеседование. На что вы сейчас живёте?

– На подаяния, – хохотнул Лобажевич. – У тебя секретник с собой?

– Да-а, – пробормотала Аня удивлённо, словно что-то вспомнив.

Сняв рюкзак, она порылась в нём и протянула Игорю красные женские трусики. Рассмеявшись, тот лёг на возлюбленную сверху, словно хотел прикрыть её своим телом от падающих поблизости бомб, но очередной бомбардировщик пролетал примерно в паре километров от них, поэтому Аня поняла, что Игорь возлёг на неё с какой-то иной целью. Но с какой? Это ей предстояло выяснить, и, глубоко вздохнув, Лобажевич в очередной раз ощутил поразительную зыбкость реальности. Но как снова найти то место, где нет изменений? Все приборы были давно потеряны, а без них учёные чувствовали себя как без рук. Но как их найти? Учитывая сложившуюся ситуацию, это был поиск иголки в болоте. Возможно, они до сих пор не вышли из первой комнаты. Гибель Соломина казалась теперь липкой, словно выделения росянки. Может, тот до сих пор был жив и ползал под столом – проверить это было невозможно. Эта мысль рассмешила Корейко, однако рассмеяться он не успел: запищал телефон в куртке.

– Да? – уточнил Сергей, внезапно ощутив надвигающуюся тревогу.

Голос был мужской, низкий, хорошо поставленный.

Внутри у Сергея всё похолодело и губы чисто автоматически подтвердили: "Да".

– Но… но… – забормотал Шагай Сергей, понимая уже, что никакие отговорки не помогут ему уклониться от задания. "Багатын гос" – и всё тут. Хорошо, что он не спросил: "Но почему именно я?" – это бы вообще выглядело по-идиотски.

– После завершения операции мы с вами свяжемся, – буднично ответил невидимый собеседник. Для него это была рутина; в своей точке пространства он занимал должность рядового коммутатора. – Удачи вам! – неожиданно добавил он чуть менее механично.

Связь прервалась. Какое-то время Кокоц стоял в коридоре, словно оглушённый. Лицо его казалось вылепленным из воска; даже глаза – и те не двигались. Его будто поставили на паузу, полностью отключив от внешнего мира; никакие сигнальные раздражители больше не поступали к нему извне. Мир вдруг сделался очень странным, нереальным, и на каком-то уровне Кокоцу показалось, будто он слышит скрип передвигаемых декораций. Первый акт спектакля завершился, пришло время подготовить зрителей ко второму.

Но тянуть было нельзя. Набрав побольше воздуха, Лобажевич нырнул и принялся наощупь искать приборы. В какой-то момент ему показалось, будто он что-то нащупал, но это была просто мёртвая рыба. Воздух заканчивался, Лобажевич вынырнул и тут же получил пощёчину.

– Ты что-нибудь помнишь? Отвечай! Отвечай! – кричал следователь, сопровождая допрос оплеухами.

– Не бейте, – прохрипел Лобажевич. – Я пытаюсь вспомнить.

– Хотя бы наводку нам дай какую-нибудь, гад! А то снова момент упустим!

– А хотя бы ЭТО ты помнишь? – следователь показал ему фотографию, и Лобажевич вскрикнул от удивления: на фотографии был изображён паровоз.

– Паровоз… помню… – прошептал он потрясённо. – Но больше ничего, клянусь! А причём тут вообще паровоз?

– Да бесполезно с ним говорить, – устало произнёс второй следователь. – Они все такие. Как овощи стали, ничего не помнят, как обрубило. Пускай идёт, от него толку никакого.

Умывшись в туалете, друзья вышли на улицу, где ярко светило дружелюбное солнце (Солнце), ходили люди, играли дети, ездили машины и щебетали птички. Казалось бы, всё идёт неплохо, но внезапно Игорь возмутился:

– Извини! – смутилась Аня и спрятала трусики в рюкзак. У неё было странное ощущение, будто что-то идёт не так, но поговорить на эту тему с возлюбленным она не решалась.

Они стояли на берегу моря, а рядом с ними настороженно топтали песок Корейко и Лобажевич.

– В общем так, – сказал проводник. – Вещи свои можете оставить здесь, на том берегу они вам не понадобятся.

– Как так оставить?! – хором воскликнули Аня и Игорь.

– Они вам там не понадобятся, – повторил проводник настойчиво. – А идти нужно налегке, иначе ничего не получится.

– Но если у меня там важные вещи?? – возмутилась Аня.

– Ничего важного у тебя там быть не может. Ну так мы выходим или нет? Нельзя упускать благополучный момент, иначе придётся ждать ещё неделю

– Ну уж нет! – воскликнул Лобажевич. – Мы ждать не согласны! Мы заплатили, чтобы нас перевели сегодня – значит, ведите!

Чуть не плача, Аня раскрыла свой рюкзак и принялась прощаться с родственниками. Мама и папа, тёти и дяди, племянники и племянницы – все обнимали её и желали счастливого пути. Наконец девушка поднялась и сказала:

– Значит, так! – скомандовал проводник. – Главное: держитесь тропы. Если вы будете следовать за мной по ней – с вами ничего не случится. В противном же случае пеняйте сами на себя, это понятно?

– А дышать под водой как? – уточнил Корейко.

– Если держаться тропы, повторяю, то всё будет нормально. И ни при каких, повторяю, ни при каких условиях с неё не сходите. Ну так что, идём? Постройтесь в колонну по одному и выдвигаемся, в общем. Можете положить руки на талии друг друга, некоторым так проще идти.

Все неловко затолкались на берегу и наконец выстроились в таком порядке: Лобажевич держал за талию проводника, Корейко – Лобажевича, Аня – Корейко, а Игорь – Аню. Проводник перекрестился, сказал: "С Богом!" и медленно двинулся в океан.

Когда они все погрузились с головами, выяснилось, что с дыханием и правда нет проблем. Аня с удивлением увидела, как на шее Корейко проявились жабры, и ощутила такие же у себя самой. Вода была очень чистой, дно было видно хорошо, а по нему бежала вперёд довольно широкая тропинка, вымощенная красным кирпичом. Туристы с интересом вертели головами, наблюдая за смешными рыбами, снующими вокруг.

Скоро впереди показалось какое-то поселение. Тропинка шла прямо через него, наслаиваясь на велодорожку главной улицы, и местные жители, тоже с жабрами, тут же стали наперебой предлагать купить продукты в дорогу или даже сувениры. Гид грубо посылал их подальше и уверенно шёл вперёд. Аня вдруг заметила за домами аквалангиста в чёрном резиновом костюме, который, казалось, излучал опасность. Он быстро мелькнул – и тут же снова пропал. Это насторожило девушку.

– Аня… – прошептал Игорь ей в ухо. – Меня кто-то за талию взял, я боюсь оборачиваться!

И правда – по их теням было хорошо видно, что за Игорем идёт кто-то ещё!

– Остерегайтесь чёрного аквалангиста, – внезапно предупредил всех проводник. – Он плавает где-то в этом районе. Он обычно берёт – ну или пытается взять – последнего в колонне за талию, а потом утаскивает его с тропы. Они тут все людоеды, вроде, так что будьте бдительнее.

Они покинули страшное поселение и двинулись дальше сквозь океан.

Гордеев открыл дверь и вошёл. За столом царила кромешная тьма. Смотрелось это очень странно, но сильного удивления всё же не вызывало. За спиной Гордеева неожиданно раздались женские всхлипы, и, обернувшись, он увидел трёх плакальщиц в чёрных траурных платьях, застывших в паре шагов от него.

Всхлипы плакальщиц перешли в громкий плач, в связи с чем охранники вывели их из помещения, и Гордеев смог наконец повернуться к столу. Чиновник, похожий на гибрид бывшего интеллигента и дикого кабана, смотрел на него так внимательно, словно собирался загипнотизировать. У Гордеева внезапно встал ком в горле, он закашлялся, а чиновник всё смотрел и смотрел.

– Я – Гордеев, – прохрипел наконец посетитель. – Я звонил вам утром, это насчёт работы.

– Ах да… Что-то припоминаю… Хотите сдать себя в аренду? Но мужчины вашего возраста нам сейчас не нужны.

– Не себя, – прохрипел Гордеев, не понимая, почему его голос так неожиданно осип.

Положив на его стол большую спортивную сумку, Гордеев расстегнул молнию и взглядом пригласил чиновника заглянуть внутрь, но на столе у того вдруг зазвонил телефон. Жестом руки призывая Гордеева повременить, кабаноподобный мужчина снял трубку и рявкнул:

– Неспящий слушает, говорите! ЧТО?? Да пошла ты!

Гордеев хорошо понимал его ярость, поскольку знал, что это звонила Вика и по просьбе мужа спрашивала у чиновника с нелепой фамилией, когда же тот наконец уснёт. Более того, звонила она ему уже не в первый раз, тестируя нервную систему Неспящего ради какой-то туманной цели, видимой одному только мужу. Однако время было упущено, и Гордеев, нехотя застегнув молнию, извинился и попросил официантку принести ещё одну порцию супа.

Пока та выполняла заказ, Вика закинула ногу за ногу и стала скучающим взглядом осматривать внутренности кафе. Неожиданно её взгляд упал на дверь, и девушка ахнула: вместо входной двери уже висел сгусток тьмы. Клиенты, покидающие кафе, не видели в этом ничего странного и растворялись в чёрном кляксоподобном пятне совершенно буднично, а клиенты, входящие в кафе, тоже вели себя как самые обычные посетители, хотя вид человека, выныривающего из сгустка тьмы, производил весьма пугающее впечатление.

Вика посмотрела на слугу кафе так удивлённо, что мужчина аж засмущался и отвёл взгляд.

– Абсолютно уверен, моя госпожа. Прошу следовать за мной.

Недоумевая, Вика поднялась и последовала за официантом в сторону подсобных помещений. Там они долго плутали по лабиринту каких-то коридоров, но наконец остановились возле двери с надписью "Переговорная".

– Прошу вас, моя госпожа, – официант открыл перед Викой дверь, и та ахнула: в комнате за дверью царила полнейшая тьма. Однако было поздно отступать, и девушка храбро шагнула внутрь, слегка подталкиваемая, впрочем, в спину.

Внезапно тьма рассеялась, и Вика увидела, что посреди комнаты, не имеющей окон, стоит очень странный предмет, а может это было живое существо, но очень странное! Вика, открыв рот, уставилась на него, пытаясь понять, что же перед ней вообще такое, но контуры предметосущества были плавающими, нечёткими. Создавалось впечатление, что оно не позволяло себя рассмотреть, но при этом его всё-таки можно было рассмотреть боковым зрением. Вика принялась удивлённо ходить вокруг этой странной штуки, скользя взглядом по стенам, но в то же время боковым зрением фокусируясь на предмете, стоящем на полу в центре комнаты. В какой-то момент ей показалось, что она что-то различает, но в другой момент она уверилась, что не различает ничего. Это было очень необычное переживание. Официант же стоял у двери как истукан или страж, и наконец Вика не выдержала, приблизилась к нему и поинтересовалась шёпотом:

При этом она показывала взглядом на неопознаваемый предмет посреди комнаты.

– Это телефон, – так же шёпотом ответил официант. В его голосе звучал сакральный трепет.

Неожиданно официант выхватил кинжал и бросился на неё. Девушка чуть отпрыгнула и поставила ему подножку, в связи с чем официант упал на пол, а его орудие ушло в пол чуть ли не по рукоятку. Пнув неудачливого киллера в бок, Вика тем самым заставила его перевернуться на спину и ахнула от удивления: перед ней в позе эмбриона лежал Гордеев. Она помогла ему подняться, отряхнула, но едва они собрались покинуть это недружелюбное кафе, как в помещение вошли три плакальщицы. Вид у них был такой, словно они кого-то ищут, и у Гордеевых возникло нехорошее чувство, что эти мрачные дамы ищут именно их. А поскольку в какой-то момент входящие и исходящие посетители столкнулись лицом к лицу, то подозрение Гордеевых быстро переросло в уверенность.

– Ну что ж, придётся идти на крайние меры, – прошептал Гордеев, расстегнул молнию на сумке и показал её содержимое трём плакальщицам.

Женщины тут же расплылись в улыбках, следы горя с их лиц исчезли как лыжня под снегопадом, и они принялись совать руки в сумку, приговаривая сюсюкающе:

– Ой, какой хорошенький! Какой хорошенький! А потрогать можно? А кто это?

Гордеев резко задёрнул молнию. Плакальщицы, казалось, окаменели; они стояли чуть наклонившись вперёд и с умилением таращились куда-то вниз, словно перед ними до сих пор было содержимое сумки. Не став дожидаться, пока они разморозятся, Гордеевы быстро выскочили из кафе, и здесь их пути снова разошлись: Вике нужно было успеть в аэропорт, а Гордееву – на стройку. Расставаться они не хотели, но будто некая невидимая сила схватила их за талии и потащила в противоположные стороны. Они словно очутились по две стороны разводного моста, и всем стало очевидно, что мост разводят в связи с какой-то глобальной катастрофой, причём, что самое страшное, навсегда. А ведь это была единственная связь между тем берегом и этим! Люди в ужасе кричали и тянули друг к другу руки, а какой-то мужчина, похожий на плантатора, разогнался и попытался перепрыгнуть через быстро расширяющийся проём, чтобы попасть к своей семье, но немного недопрыгнул и упал в бурлящие воды Амазонки прямо в пасти кровожадных аллигаторов.

Евдосихин, глядя на иррациональные реакции большинства людей, решил действовать рационально. Нащупав взглядом будку управления мостом, прячущуюся далеко на берегу, он стремительно помчался вниз. Бежать вниз почему-то было очень трудно, словно он бежал не вниз, а вверх. Внезапно Евдосихин упал и покатился кубарем, сшибая с ног людей, которые ещё держались, но уже почти готовы были покатиться тоже. Боже мой, думал он, а что же будет, когда пролёты моста встанут почти вертикально?

Ему повезло: он упал прямо в кузов грузовика с подушками. Во все стороны полетели перья, но Евдосихин был цел, а это было самым главным. Выпрыгнув из кузова, он быстро помчался к будке управления, планируя отменить разводку моста и вновь соединить два гигантских пролёта. Но на будке снаружи висел гигантский замок! Как же попасть внутрь??

Внезапно Евдосихин заметил, как через узкое окошко из будки пытается вылезти какой-то человек. Подняв с земли камень, Евдосихин с силой швырнул его прямо в лоб дезертиру, и тот, охнув, снова упал внутрь будки. Не зря он так любил метать деревянные гранаты на уроках физкультуры! Сделав несколько шагов назад, Евдосихин разогнался и агрессивно прыгнул на будку. Пальцы вцепились в оконную раму, подтягивая тело, кряхтящее от натуги.

Когда лицо Евдосихина оказалось на уровне оконного проёма, он закричал от ужаса и чуть не упал, поскольку внутри будки клубились сгустки тьмы. Но мужчина тем не менее не сдрейфил, чуть подтянулся дополнительно и принялся водить головой, как перископом, осматривая помещение. Среди сгустков тьмы на полу лежал разводчик моста, из-под его головы вытекала кровь. Было страшно, но судьба человечества была важнее, поэтому Евдосихин пролез-таки внутрь и решительно спрыгнул на грязный мраморный пол.

Разводчик моста выглядел мёртвым. Это был пожилой мужчина, седой как лунь и с протезом на месте правой ноги, а посреди его лба цвела шикарная гематома. Неожиданно он вскочил и с рычанием набросился на Евдосихина. От испуга тот повалился на спину и приготовился отбиваться ногами, но внезапно в дверь постучали.

– Открыто, входите! – хрипло крикнул инвалид.

Вошёл Анатолий, водопроводчик. Ему было чуть за тридцать, а в его правой руке болталась барсетка. Впрочем, присмотревшись внимательнее Гордеев понял, что это не барсетка, а ручной барсук на поводке.

– Ну, что у вас тут? – поинтересовался Анатолий, широко улыбаясь. – В чём проблема, мужики?

– Трубу прорвало, – сказал Гордеев. – Прямо под зданием. В подвале. Если воду не перекрыть, это будет катастрофа.

– То, что для вас катастрофа, для меня всего лишь мелкая неприятность, – расхохотался Анатолий. – Ведите, посмотрим на эту вашу трубу. И не такие проблемы решал.

Гордеев и его напарник с деревянной ногой перекрестились и двинулись по спиральной лестнице вглубь башни. Анатолий и его барсук последовали за ними. Шли они долго, минут двадцать, но наконец далеко внизу послышался шум воды.

– У вас там целая река, походу, – пошутил Анатолий, но по его дрожащему голосу было понятно, что он напуган.

Винтовая лестница сужалась с каждым шагом, идти по ней становилось всё труднее. Ступени были скользкими, под ногами постоянно хлюпало. И вдруг что-то маленькое выпрыгнуло из-под нижних ступеней! Завязалось какое-то действие, при этом Гордеев провалился ногой в пролёт и орал от боли, инвалид тоже провалился ногой в пролёт и тоже орал, но не от боли, а от шока. Один лишь водопроводчик вдруг проявил неожиданную стойкость духа и направил луч фонаря на ступени, где что-то визжало и бесновалось.

– Христос всевышний! – воскликнул он ошарашено.

Под направленным лучом света отважный барсук боролся на скользких ступенях с небольшой членистоногой тварью размером с кошку. Обхватив его своими страшными конечностями, похожими на многофаланговые пальцы дистрофика, тварь шипела и пыталась ужалить барсука в шею. Казалось бы, монстр побеждает, но внезапно барсук изловчился, вывернул голову и перекусил тонкую шею страшной твари!

Наступила тишина, прерываемая лишь стонами Гордеева и хрипом инвалида. Водопроводчик помог им подняться, после чего, посовещавшись, все снова двинулись наверх. Проблема внизу была гораздо серьёзнее, чем они предполагали, и для её решения требовался как минимум водопроводческий спецназ.

Они вошли в будку и закричали от неприятного удивления: на месте двери, ведущей на улицу, клубился большой сгусток тьмы.

– Ну его на хрен, так рисковать, – сказал Гордеев. – Вылезем через окно. Инвалиды – вперёд.

Он помог напарнику взобраться на свои плечи, а когда тот вцепился наконец в оконную раму, стал регулировать расстояние между окном и инвалидом при помощи силы своих мышц, то есть дополнительно приподнимая напарника за ноги, чтобы тому было легче вылезать. И вдруг раздался глухой удар, инвалид покачнулся и рухнул на пол. Посреди его лба расцветала гематома.

– Что за… – начал было Анатолий, но в окно уже влезал Евдосихин. Следом за ним с трудом протиснулась и полноватая Вика, которая при виде мужа издала радостный вопль и бросилась тому на шею. Гордеев рыдал от счастья: неужели они снова вместе? Все ужасы, через которые он прошёл, казались теперь чем-то далёким, словно детский кошмарный сон.

– Ты представляешь, – рассказывала Вика сквозь слёзы радости, – нас уже собирались экспортировать на новое место, но один мужик, царство ему небесное и спасибо большое, заартачился. Говорит: я, мол, из кочевников и не смогу жить осёдло, поэтому не поеду я в вашу колонию, извините, мол. И рвётся к двери, представляешь? А вокруг же всё рушится, счёт идёт на секунды, всё загерметизировано. В общем, выпустить его мы уже не могли, а он истерику закатил настоящую. Тут автобус перевернулся, я вылезла через окно, смотрю – Евдосихин бежит куда-то. Я за ним. Смотрю, он в будку какую-то лезет, в окно. Я подумала, а вдруг ты внутри, и полезла за ним, а снаружи землетрясение, наводнение, апокалипсис, короче. И вот что меня позабавило, мой дражайший супруг: едва я вылезла из одного окна (автобусного), как практически сразу полезла в другое. Сквозь окна иду, в общем. И так всю жизнь: из окна в окно.

– Да уж, – сочувственно пробормотал Гордеев. – Вопрос теперь в том, как нам отсюда выйти.

Вика прищурилась (у неё было плохое зрение, но очков она не носила), начала водить головой туда-сюда и вдруг воскликнула:

– Да вот же дверь! Наверняка, если мы в неё войдём, то потом куда-то выйдем!

И правда, под столом находилась небольшая дверца, пройти в которую вертикально мог разве что ребёнок или гном. Но она была достаточно широкой, и поэтому через минуту Гордеевы уже смело ползли по какой-то норе непонятно куда. Ползли они долго, устали, но неожиданно впереди забрезжил свет. С каждой секундой он сиял всё ярче и ярче, и это придало Гордеевым сил. Но на свою беду Вика зачем-то обернулась и закричала от ужаса: за ними быстро плыл сгусток тьмы! Они как бы оказались зажатыми между тьмой и светом, причём дистанция между ними и тьмой сокращалась очень быстро. Но внезапно со стороны света включился биомагнит, и Гордеевых прямо-таки втянуло внутрь этого яркого пятна, излучающего добро, любовь и сострадание.

Почесав голову, инвалид продолжил раздавать карты. Евдосихин и водопроводчик Анатолий скучающе следили за его пальцами, но внезапно их отвлёк какой-то шум наверху. Посмотрев в сторону потолка, все трое вскрикнули от удивления: в окно будки, чьи рамы растягивались словно резиновые, уже влезали Гордеев и Вика.

Дирижабль величественно подплыл к аэровокзалу, покружил над посадочной платформой №4 и начал снижаться. Велижанский, Куминов и Шрамко уже около минуты пребывали в растерянности: пейджер Коноваловой не отвечал, хотя значок сети застыл на двух делениях. Будет ли она их встречать? Может, она ждёт на вокзале, а пейджер забыла дома? Это было бы странно, поскольку педантичная Коновалова и рассеянность казались несовместимыми. Неужели что-то случилось?

Среди встречающих Коноваловой не было. Недоумённо оглядываясь, Велижанский, Куминов и Шрамко шли по коридорам аэровокзала, то и дело толкая вращающиеся двери или проскальзывая между рамок детекторов. Участившиеся теракты превратили жандармов в параноиков, а их количество увеличилось в несколько раз, особенно на вокзалах, где и без них было много людей. На глазах Велижанского, Куминова и Шрамко двое агентов в гражданской одежде остановили невзрачного мужчину с пуделем и принялись его обыскивать. Где-то далеко завыла сирена какого-то завода.

На улице Коноваловой не было тоже. Шрамко снова вытащил пейджер, пробежался пальцами по кнопкам.

– Абонент вне зоны обслуживания сети, – сообщил он наконец с некоторым удивлением в голосе.

– О, уже так? – удивился Велижанский. – То есть не просто не отвечает, а находится непонятно где?

– Ну дела, – проворчал Куминов. – А кого-нибудь ещё вы в этом городе знаете?

– Так же, как и ты – никого, – усмехнувшись, ответил Шрамко.

– Пойдём поищем какое-нибудь кафе, что ли, – предложил Велижанский. – Вдруг она всё-таки объявится в сети.

Однако, перекусить не вышло: в привокзальной забегаловке не принимали к оплате столичные перфокарты.

– Ну дела, – проворчал Куминов, когда они снова вышли на улицу. – Какая-то отсталая зона.

– Ну это же Б-5, чего ты ждал? В провинции везде так, – пожал плечами Шрамко, извлекая пейджер. Спустя несколько секунд он снова сунул его в карман и сердито сплюнул на асфальт.

Неожиданно рядом с ними вырос, словно гриб из-под земли, какой-то плюгавенький мужичок в огромном картузе. Кожа его лица напоминала свитер, изъеденный молью.

– Барон Шрамко? Барон Велижанский? Господин Куминов? – поинтересовался он хриплым высоким голосом, скользя по лицам гостей города липким проницательным взглядом. – Прошу вас следовать за мной.

– А вы, собственно, кто? – удивлённо спросил Шрамко.

– Госбез, – мужичок махнул перед ними каким-то удостоверением. – Офицер Плевако-Данилевич. Предлагаю вам последовать за мной добровольно.

– М-да, – проворчал Куминов. – Отлично просто.

– Думаю, лучше сделать так, как он предлагает, – сказал Велижанский. – Нас в чём-то обвиняют? – уточнил он у Плевако-Данилевича.

Мужчины переглянулись, кивнули и направились за госбезопасником. И хотя Плевако-Данилевич шёл впереди, у всех троих было ощущение, что он идёт и сзади, и слева, и справа, словно это был не просто человек, а человек-конвой.

Наконец они подошли к крытой японской самоходке, над задней осью которой пыхтел большой хромированный котёл с логотипом компании "Toshiba". Отворив дверцу ключом, Плевако-Данилевич кивком головы убедил озадаченную троицу забраться внутрь и сам залез следом. Внутри самоходки, на окнах которой висели дорогие бархатные шторы, царил полусумрак: света двух лампочек явно не хватало для полноценного освещения. Лобовое же стекло было закрыто жалюзи.

Велижанский, Куминов и Шрамко сели на пассажирское сиденье, а офицер госбезопасности забрался на водительское место и рванул какой-то рычаг, расположенный под капотом. Жалюзи с лязгом поднялось к потолку, в самоходке стало светлее. Плевако-Данилевич выжал сцепление, и транспортное средство с рёвом и пыхтением покатилось по мостовой, яростно подпрыгивая на булыжниках.

Водитель рванул другой рычаг, и в крыше открылся небольшой люк для вентиляции. Куминов удовлетворённо кивнул и за всю дорогу больше не произнёс ни слова, как и другие пассажиры. Каждый думал о чём-то своём.

Наконец они куда-то приехали. Самоходка остановилась рядом с воротами какого-то особняка. Велижанский, Куминов и Шрамко недоумённо переглянулись, но промолчали. Достав из кармана пульт, офицер направил его на ворота, те открылись. Самоходка въехала внутрь, в салоне снова потемнело. Но когда она проезжала через ворота, у Велижанского, Куминова и Шрамко вдруг возникло очень странное ощущение, словно они едут очень долго, чуть ли не бесконечно. Будто это был какой-то длинный шлюз, а не простые ворота. За окнами вдоль бетонных стен тянулись кабели, похожие на окаменевших змей.

– Ох, сейчас опять защемит, – прошептал Шрамко с таким видом, словно у него вот-вот должен был заболеть зуб.

И правда – внезапно на всех троих накатило острое, щемящее чувство сожаления о некоей упущенной возможности, но какой именно – непонятно. Оно было настолько сильным, что мужчин аж передёрнуло от досады. Таков был побочный эффект перехода при нелегальном транзите. Плечи водителя тоже дёрнулись – видимо, он, как и пассажиры, не был защищён от подобных переживаний, – но его руки, лежащие на руле, даже не дрогнули. Определённо, это был профессионал высочайшего класса. Среди транзитников ходило много страшных историй о тех, кто не удержал руль и попал к Стагнатосу, но, правда, свидетелей таких происшествий никто никогда не видел, да и не мог видеть.

Внезапно стало светло. Водитель остановил самоходку и откинулся на спинку сиденья, тяжело, шумно и как-то чересчур уж чувственно дыша, словно после интенсивной сексуальной практики. Куминова подташнивало. У Шрамко заложило уши. Велижанский икал.

– Выходим, – приказал наконец Плевако-Данилевич, открывая свою дверь.

Все покинули самоходку, которая теперь стояла внутри огромного крытого помещения, напоминающего ангар. Котёл пыхтел еле слышно, температура в нём стремительно падала, поскольку почти всё горючее было потрачено при транзите. У дальних ворот стоял другой, более современный автомобиль на воздушной подушке. Офицер посмотрел на троих мужчин со странной усмешкой и вдруг жестом, в котором читался некий вызов, сорвал с головы картуз. Длинные шелковистые волосы цвета окислившейся меди разметались по его плечам. Отбросив картуз прочь, Плевако-Данилевич ухватил себя за подбородок, рванул его вверх, и мужчины ахнули: перед ними стояла улыбающаяся Коновалова, а в её руке болталась сморщенная маска.

Лица Велижанского и Шрамко озарились искренней радостью, а Куминов проворчал:

Однако долго играть эту насупленную роль он не смог и, рассмеявшись, обнял Коновалову. Та радостно обняла его в ответ, а Велижанский со Шрамко обхватили их двоих, и какое-то время все четверо стояли обнявшись, радуясь тому, что они снова вместе.

Сидя в кресле, Делобол Шой лениво тянул коктейль через светящуюся трубочку и думал о том, насколько сильно всё изменилось с тех пор, как ему исполнилось тридцать два года. С другой стороны, не изменилось ничего, но попытка сверить свои противоположные оценки реальности не приводила ни к чему: часовой пояс, в буквальном смысле слова висевший у него на поясе, не позволял точно определить время. Удивлённо улыбаясь, Шой осмотрел этот пояс, перебирая руками прикреплённые к ремню будильники и наручные часы. Время на всех было разное, что нисколько его не удивляло. Даже к такому можно привыкнуть. Но зачем ему этот пояс и где он его взял – вот вопрос…

– Чай с лимоном будешь? – поинтересовалась она.

– Поддержки, как я понимаю, от тебя ждать не стоит? – вопросом на вопрос ответил Шой.

Вместо ответа Этна потрепала его по бородке и покинула каюту. Корабль стремительно мчался вперёд, и капитан, полный мужчина с пивным брюхом и густыми рыжими усами, всей душой надеялся, что им удастся уйти от шторма. Подойдя к зеркалу, Этна принялась расчёсываться, но вдруг поняла, что стоит перед гладкой стеной без единого признака зеркальной поверхности. Пожав плечами, она вошла в каюту и поинтересовалась у Шоя:

Вместо ответа тот рассмеялся и вышел из каюты. Корабль стремительно мчался вперёд, покачиваясь из стороны в сторону на бушующих волнах. Быстро темнеющее небо рокотало и урчало, кого-то тошнило, на втором этаже вдруг погасло освещение, а Этна неожиданно запнулась и пролила чай с лимоном. Как в замедленной съёмке, одна долька лимона торжественно покатилась по палубе, искрясь золотистыми брызгами. И вдруг чьи-то сильные, смуглые и волосатые руки обхватили девушку сзади: одна рука зажала её рот, а другая принялась ощупывать уши с таким интересом, как будто этот человек, чья личность пока не поддавалась идентификации, никогда прежде не видел ушных раковин или же был скульптором, который пытался записать в свою память тактильные воспоминания об её ушах, чтобы потом увековечить их в глине.

– Я не враг вам! – послышался горячий шёпот сзади. Казалось, в нём звучала мольба.

Недовольно ворча, Делобол Шой отступил. Отовсюду слышался треск, но пока ещё не слишком угрожающий. "Этна, Этна, – подумал он с грустью, – где же ты была раньше?" Потирая подбородок, он осторожно подкрадывался к капитану, но тот был слишком увлечён борьбой со штурвалом, чтобы заметить неадекватного пассажира. Внезапно Шой набросился на капитана сзади, одновременно с этим извергая из своей глотки нечеловеческий крик, напоминающий смесь истерического визга и предсмертного хрипа. Капитан чуть не наложил в штаны от испуга, а Делобол Шой, от смеха держащийся за живот, на цыпочках побежал назад в каюту. Шутка вышла удачной. На несколько секунд потеряв сосредоточенность, капитан решил, что на всё Божья воля и будь что будет, плюнул в яростно вращающийся штурвал и побежал за спасательным жилетом. Но, оглянувшись, он вдруг увидел, что одну из пассажирок терзает какой-то смуглый мужчина, явно страдающий повышенной волосатостью. Одной рукой он зажимал рот несчастной девушки, разинутый в беззвучном крике, а другой ощупывал её правое ухо. По его щекам катились слёзы.

– Я не враг вам! – выкрикнул этот мужчина, с мольбою во взгляде глядя на капитана.

В это время "Кормилу Стефанову" сильно тряхнуло, она резко накренилась, и освободившаяся Этна покатилась по палубе. Смуглый же мужчина в салатовых шортах, весь покрытый тёмной шерстью, растопырил руки и ноги и теперь балансировал туда-сюда, стараясь не упасть, словно был персонажем какой-то игры, которому во что бы то ни стало нужно было как можно дольше удерживаться на ногах (и желательно не отрывая ступни от пола). Сбоку раздался хохот Делобола Шоя.

Капитан растерянно смотрел на волосатого мужчину. Кто он такой? Его не было среди пассажиров. Тоже растопырив руки для лучшего баланса, капитан двинулся навстречу этому человеку (возможно, безбилетнику), и скоро они стояли друг напротив друга с широко расставленными ногами и растопыренными руками, а разделял их только огромный живот капитана.

– Добрый день, – поздоровался он. – Я – капитан этого судна. А вы, позвольте поинтересоваться, кто?

– Я не враг вам! – выкрикнул мужчина, зарыдал, отлип от палубы и гигантскими прыжками скрылся в трюме.

Огромная волна прокатилась через всю палубу, чуть не вырвав с корнем штурвал. Капитана смыло в трюм, и он приземлился прямо на того волосатого незнакомца, который, впрочем, быстро вылез из-под него и убежал вдаль по коридору. Три отважные пенсионерки, фанатки экстремального спорта и туризма, которые на время шторма пристёгивали себя к приваренным к палубе креслам, торжествующе орали, когда солёная вода захлёстывала их лица, заливала рот и вызывала приступы кашля, но при этом никак не нарушала визуального восприятия, поскольку на глаза всех троих были надеты специальные очки. Племянник Тамилы Блопп, сидящей в центре этого храброго пенсионного трио, тоже был экстремалом, но его увлечение было основано не на получении субъективного удовольствия от захлёстывающих его эмоций и волн, а на холодной фиксации происходящего, то есть он был не гедонистом, как отважные пенсионерки, а безэмоциональным художником, рисующим с натуры всякие катастрофы и форс-мажорные обстоятельства. Его самой известной картиной было широкоформатное полотно "Мадрид, зима: пожилой обанкротившийся испанец ломает ногу, поскользнувшись при выходе из автобуса". Злые языки утверждали, что это была постановка, тогда как сам Эмиль Блопп уверял, что был случайным свидетелем этого случая во время посещения Испании^¹ и создал картину, элементарно приостановив субъективное время. Сейчас он находился напротив тётушек внутри своего арт-батискафа, также приваренного к палубе, и рисовал именно их. Черновым названием картины вначале было "Моя тётка с подругами во время десятибалльного шторма", но сейчас художник склонялся к тому, что назовёт её гораздо более ёмко: "Десятибалльные бабуси". В последние недели он подумывал о том, что нужно переходить от длинных названий к коротким. Его творческая аура была так сильна, что, казалось, распространяется не только на палубу, но даже и на подпалубную жизнь. Мокрицы внизу выстраивались в странные геометрические фигуры, корабельные крысы начинали осмысливать свою жизнь философски, а пожилой кок подумывал о том, чтобы издать книгу кулинарных рецептов.

Вернувшись в каюту, Шой подошёл к зеркалу, чтобы поправить причёску и вскрикнул от шока: вместо его отражения там был он сам. От сильнейших духовных переживаний, связанных с неопределённостью своего места во вселенной, у него закружилась голова, и, чтобы не упасть, мужчина вцепился в полочку под зеркалом. Накатила тошнота, тело вдруг стало каким-то ватным. Тут корабль снова тряхнуло, и Шой рухнул на пол вместе с зеркалом. При виде падающего на него отражения, или, вернее, при виде себя, падающего на собственное отражение, он закричал, отбросил зеркало прочь, выхватил из кармана блокнот и начал быстро и неразборчиво писать:

Когда я вижу отражение своё в зеркальной глади,

Но вместо этого, в глаза свои с презреньем глядя,

Стреляю в зеркало из травматического пистолета.

Потом, рыдая над травмированной амальгамой,

Я проклинаю сам себя за эту импульсивность…

Внезапно автоматическое письмо прервалось, и Шой недоумённо уставился сперва в блокнот (поскольку никогда прежде не занимался созданием стихоформ), а потом – в осколки зеркала на полу. При виде множества себя в множестве отражений он вскрикнул, порвал блокнот и раскидал обрывки листов на осколках зеркал, после чего поднялся и выбежал из каюты, при этом почему-то испытывая состояние праведного гнева. И вскрикнул ещё раз, поскольку лоб в лоб столкнулся с Этной.

– Чай с лимоном будешь? – поинтересовалась та.

Окинув её подозрительным взглядом, Делобол Шой отставил коктейль в сторону, но забыл вытащить изо рта трубочку, через которую он его периодически посасывал. Было очень сложно поддерживать эту иллюзию, поскольку один Делобол Шой по-прежнему сидел в кресле с трубочкой для коктейля в зубах, словно партизан, прячущийся в под водой и дышащий через тростинку, а второй – выбегал из каюты в разгневанном состоянии. Внезапно активизировался какой-то из будильников на часовом поясе. Ругаясь про себя, Шой принялся шлёпать по часам, чтобы найти и покарать виновника, но тот по-прежнему продолжал пищать, словно этакий таймер, который отсчитывал время, оставшееся до некоего финала, и который нельзя было отключить, нельзя было обезвредить.

В это время смуглый волосатый мужчина в шортах быстро переодевался в женском туалете. Теперь на нём была форма матроса. Покинув туалет, он вышел на палубу и от шока у него подкосились ноги: на горизонте возвышался гигантский робот! Мужчина аж поскользнулся на мокрой качающейся палубе и примерно полминуты исполнял очень странный танец, пытаясь удержаться на ногах. Танец этот был замечен Эмилем Блоппом, который быстренько снял всё на видео, чтобы потом как-то использовать эту серию телодвижений в своём творчестве. Когда качка прекратилась и неизвестный снова обратил свой взор на горизонт, его шок сменился истерическим смехом: это был вовсе не гигантский робот, а обычная нефтяная платформа. Среди бушующего хаоса она выглядела очень увесистой и родной, от неё словно веяло материнским теплом и чуть ли не парным молоком, а также свежескошенной травой. Было видно, что на краю платформы стоят отважные нефтяники, тоже очень увесистые и родные, и призывно машут их кораблю, ведь только там моряки и пассажиры могли отдохнуть от десятибалльного шторма, принять душ, попить кофе, пройти курс расслабляющего массажа и так далее.

Мужчина посмотрел в сторону капитанского мостика: за штурвалом по-прежнему никого не было, а "Кормилу Стефанову" бесхозно мотало туда-сюда. Внезапно из трюма высунулась голова капитана. Он озадаченно смотрел по сторонам, поскольку после падения получил лёгкое сотрясение мозга и перед его глазами всё плыло. Вид у него был, как у наркомана, оглушённого веслом. Наконец ему удалось вылезти на палубу, но в это время корабль сильно накренился, и капитан снова улетел в трюм, рухнув прямо на Делобола Шоя, который нервно бродил внизу, не в силах справиться с часовым поясом. Из глубин коридора выбежала Этна и принялась обеспокоенно их распутывать. Писк её тоже нервировал.

– Скоро всё закончится, Этна, – простонал Шой, которому казалось, что тяжёлый капитан переломал ему все кости. – Время подходит к концу… Всё самое важное уже произошло, лимит событий исчерпан, и они начинают повторяться… Нашей расе больше нет смысла существовать… Мир скатывается в хаос, в абсурд…

Возможно, он бредил, а возможно, что узрел великую истину. Чьи-то ноги вдруг появились на лестнице, ведущей в трюм. Когда эти неопознанные конечности спустились на несколько ступеней ниже, стало ясно, что это чрезмерно волосатый матрос, смуглый как индус или кавказец. Он был очень уж похож на того подозрительного мужика в шортах, и все трое настороженно уставились на него, особенно Шой, поскольку его бывшая жена питала странную тягу к мужчинам с повышенной волосатостью и однажды сбежала от него именно с таким.

– Как насчёт чая с лимоном? – дружелюбно улыбнулась Этна, пытаясь сгладить общее напряжение.

– Выключите этот писк, выключите его, умоляю! – бормотал с пола дважды травмированный капитан.

Внезапно волосатый матрос ловко расстегнул ремень на Делоболе Шое, сорвал часовой пояс и принялся карабкаться на палубу. Но сверху в трюм лилась вода, и похититель пояса то и дело соскальзывал со ступенек, а под конец вообще взбегал по ним на четвереньках, накинув пищащий пояс себе на шею. Остальные озадаченно бросились за ним. Преследуя похитителя, капитан поскользнулся на какой-то рыбине^², волной заброшенной в трюм, упал и разбил нос. Рыба скончалась. Никто этого даже не заметил, настолько все были увлечены погоней. С палубы доносился какой-то треск: это выламывались из креплений два кресла с визжащими от восторга пожилыми экстремалками. Шторм крепчал. Батискаф с художником давно уже смыло за борт, и теперь, опускаясь на дно, тот торопливо заканчивал картину, редактируя выражение лица одной из пенсионерок. Он знал, что за картиной уже отправлена подводная лодка от страховой компании и не испытывал ни малейшего страха за её судьбу, а уж за свою – тем более. Даже если бы он умер, то практически сразу же воскрес бы в виде резервной копии (то же самое относилось и к тем пенсионеркам).

Подбежав к фальшборту, таинственный волосатый мужчина размахнулся и с воплем "Я не враг вам!" швырнул пищащий часовой пояс в сторону нефтяной платформы. Однако сильный порыв ветра бросил пояс назад ему в лицо, разбив губу, и мужчина повалился на палубу, а следующей волной был смыт за борт вместе с поясом и капитаном, который только что вылез из трюма и карабкался к штурвалу (у капитана страховки не было, а насчёт незнакомца – неясно).

Нефтяники, еле сдерживая слёзы, наблюдали в бинокли и подзорные трубы, как тонет "Кормила Стефанова".

Рассказывает очень возбуждённо, глаза выпучены, дышит тяжело, бледный, много жестикулирует, лицо покрасневшее и в ссадинах.

– Да вообще какой-то дикий был день, с самого начала. Просыпаюсь от звонка в дверь, открываю. А снилось мне, как мы с кем-то в жмурки странные играли: тот, кто водит, с ножом был, ну и махал им во все стороны, а помещение маленькое, мы по стенам жмёмся, в крови все, понятное дело. А смысл игры был вроде бы в том, что если он кого-то из нас зарежет за определённый промежуток времени, то из игры выходит, что ли. Больной сон, в общем. Ну, короче, открываю я, а передо мной стоит какой-то мужик, сроду его нигде не видел, это точно. "Вова дома?" – спрашивает. Я ему говорю: "Я – Вова", а он выхватывает пистолет и стреляет в меня два раза. Я, понятное дело, просыпаюсь, завтракаю, иду на работу, а тут и время обеда подошло. И ТУТ СНОВА ЭТОТ МУЖИК!!! Заходит к нам в кабинет, выхватывает пистолет и стреляет! В меня! Снова! Дайте воды попить! Спасибо. Ну и, короче, я снова просыпаюсь, завтракаю, иду на работу, а там, вы не поверите, снова то же самое повторяется: в раздевалку заходит тот мужик и опять в меня стреляет. Уже в третий раз за ночь!

– Ээээ… не понял. Я ведь вам уже говорил: тот же самый мужик, да.

– Ну, может, вы просто думали, что он тот же самый, а на самом деле он внешность имел разную, но вы всё равно были уверены, что это он. Такое иногда бывает.

– Что-то вы меня в тупик поставили таким вопросом, – нервно смеётся. – Ну, я не знаю даже, но вроде бы один и тот же.

– Ну-у… наверное, мог бы… Лет сорок на вид, с залысиной. Невысокий.

– Одет? Сразу и не сообразить. Ветровка светлая на нём была, это точно. Больше ничего не помню. Дайте ещё воды… В себя нужно прийти…

– Вы сказали, что вам нужно прийти в себя. Значит, по-вашему, вы не в себе сейчас находитесь?

– Ну у вас и вопросы! Вы смеётесь надо мной, что ли? Издеваетесь? Ну, конечно, я не в себе: такое увидеть! Вы как-то странно вопросы формулируете, гражданин следователь.

– В нашем деле важны любые мелочи. А при анализе показаний необходимо учитывать, в каком состоянии сознания находится опрашиваемый: как объективно, так и субъективно. Итак, вернёмся к вашим показаниям. Опишите, что вы видели на месте преступления.

– Это сложный такой вопрос, знаете ли. Наверное, проще перечислить то, чего я там не видел.

– Чего вы там не видели. Вы сказали, что это проще.

– Ох, начальник… Ну ладно, как хотите. Медведей я там не видел, это совершенно точно. Хотя нет, вру, видел медведя: у одной бабы на футболке. Но гимнастов стопроцентно не видел. И асфальтового катка поблизости не было ни одного. А остальное всё видел, пожалуй, – в той или иной форме. Говорю же, день с самого начала был какой-то ненормальный. Нагромождение событий просто, да ещё и тот сон про жмурки…

– Спасибо. А теперь, пожалуйста, расскажите всё от начала и до конца. Ваши показания для нас очень важны.

– Уфф… В общем, возвращаюсь я с работы и думаю: не дай Бог снова мужик тот выскочит откуда-нибудь. Уже наяву, понимаете, боюсь того мужика из сна встретить – ну не глупость ли? Напряжённый был немного, в общем. Иду и озираюсь, словно параноик какой-нибудь. Купил две сумки продуктов разных, иду к остановке и чувствую – штаны сползают! Сроду не сползали. А поправлять при всех как-то неловко, да и сумки ставить надо. Пытаюсь локтями их придерживать кое-как, но получается плохо, понятное дело. А штаны всё сползают, уже и трусы видно стало. Странный день какой-то, в общем. И вдруг вижу – на автобусной остановке жена моя бывшая стоит. Я к ней, значит, подхожу, на меня все пялятся, а она мне сквозь зубы говорит при всех, не здороваясь даже: "Ты штаны-то подтяни, господи!" И отворачивается, как будто меня не знает. А тут автобус подъезжает этот, маршрут мой, но никто из него не выходит и никто не входит почему-то. Одна лишь Галка молча подходит к двери и в салон залазит. Я за ней, понятное дело. Хотел её спросить, зачем она про штаны так громко сказала. Чтобы унизить меня, что ли? Нет чтоб помочь. Смотрю: а в автобусе манекены сидят и стоят вместо пассажиров, и только кондуктор и водитель живые, ну и жена моя бывшая. Ну и я сам, само собой. Я сумки на пол наконец поставил, штаны наконец чуть подтянул (там пуговица отлетела, оказывается) и одному мужику по плечу постучал, а звук какой-то пластмассовый. У меня челюсть так и отвисла. Спрашиваю у кондуктора: мол, что за херня у вас тут творится, вы зачем манекенов в автобусе катаете?! А у него лицо такое, что я понимаю: ну всё, попал! А тут и двери автобуса закрываются, и он вместе со мной от остановки отчаливает, как будто специально за нами подъезжал. Галка к манекену какому-то подсела и сидит как ни в чём не бывало. А у кондуктора такой взгляд… в общем, как у киллера какого-нибудь, который только что кого-то завалил, а тут случайный свидетель откуда-то выходит. И, понятное дело, живой свидетель ему не нужен. И свидетель это понимает. Вот и я тоже понял. У меня будто третий глаз открылся, я всю жизнь свою увидел словно со стороны. На бывшую смотрю: а она уже тоже манекеном стала! Лицо пластмассовое, а вместо косметики краска какая-то! Да что же это, думаю, за автобус такой, который живых людей в манекены превращает?! И – самое главное – зачем? И я осознал, что к какой-то великой тайне прикоснулся, причём случайно! К тайне, о которой никто из живых знать не должен. Словно кусочек Бога сквозь замочную скважину увидел. А кондуктор, значит, суёт руку под куртку и достаёт, как вы уже наверняка догадываетесь, пистолет. И тут я вспомнил свои сны про того мужика! Охренеть, думаю: вещий сон! Только внешность у кондуктора другая, не как у мужика того. Но тут автобус тряхнуло, кондуктор потерял равновесие, ну я на него и набросился, чтобы пистолет выбить. Умирать-то не хочется, понятное дело.

– Нет. Когда автобус врезался в столб и манекены стали оживать, начался какой-то хаос, и мне было уже не до кондуктора.

– Да как вылез из автобуса – так сразу и заметил! Вокруг зеваки столпились, пялятся на наш автобус, понятное дело. А я вдруг вижу: пацан этот, ну обвиняемый, у тётки одной сумочку срезает! Воспользовался общей суматохой, гад. Прямо за ней стоит и аккуратно так ремешок ножницами режет, чтобы потом резко дёрнуть – и бежать. Ну, я и закричал: "Держи вора!", а тут и штаны с меня совсем свалились. Стою я перед ними в трусах и ору: "Держи вора!", будто клоун какой-то. Все смеются, понятное дело. Хохочут, гады. Но тётка та спохватилась и тоже как давай орать. Ну, два каких-то мужика того пацана и скрутили. Вот и всё, собственно.

– Спасибо за ваши показания. Распишитесь, пожалуйста, вот здесь.

Покалывания будильника мягко, но настойчиво подталкивали Азота к пробуждению, хотя он проснулся ещё пару минут назад и теперь просто нежился в постели, радуясь новому дню. Улыбнувшись, он два раза стукнул по запястью, отключая “запоздавший” таймер. Память, настроенная на разного рода случайные подсказки, решила вдруг поведать ему историю создания будильника, и Азот, который в это время уже присел на кровати, а в конкретный миг зевал и тянулся, разминая затёкшие мышцы, расхохотался, представляя тот древний китайский агрегат, который именовался “огненными часами” и будил своего хозяина за счёт падения груза с медленно тлеющей палки.

– Доброе утро, город! – заговорило теле. – Сейчас восемь тридцать утра, двадцать два градуса по Цельсию. Уровень благотропности – сто двенадцать, что на одну двадцать восьмую выше, чем вчера.

Щёлкнув пальцами, Азот приглушил звук. Сейчас должна была начаться пятнадцатиминутная передача “Мелодии и ритмы народов мира”, а по утрам ему, если честно, хотелось слышать звуки родного города, пробуждающегося от ночного отдыха, а не барабанную дробь европейцев.

Пискнул браслет – кому-то из родственников стало хорошо. Улыбаясь, Азот раскрыл меню и пролистал. Оказалось, его двоюродному брату в лотерею достался остров на Луне, о чём брат ещё не знал. Вот повезло! Радость Азота не имела границ – теперь можно будет поиграть в “Чей кратер?” на семейных вечеринках. Здорово-то как!

Спустя десять минут он уже сидел за обеденным столом и наслаждался завтраком (пять свежесгенерированных блюд из разных кухонь мира), изредка бросая взгляд на телестену.

Заканчивалась утренняя передача для самых маленьких.

– Дети! – радостно обращалась ведущая к окружившим её детям. – Я хочу вам напоследок кое-что сказать. И хотя вы это и так слышите и ощущаете каждый день, но как же всё-таки хорошо, что мы живём именно здесь, в этом городе, в этой волшебной стране! Правда, дети?

Улыбаясь, Азот поднялся и сунул тарелки в утилизатор. Что ж, пришло время выдвигаться на работу. На сегодняшний день, судя по сообщению планировщика, государство поставило перед ним задачу изобрести новую краску, и кое-какие планы на этот счёт у него уже имелись.

Проснувшись, Гайдамак первым делом посмотрел на индикаторы. Индикатор зла по-прежнему показывал пять. Нужно было срочно сделать что-то хорошее для баланса. Таймер на руке тревожно пискнул, напоминая ему, что баланс должен быть поправлен за полчаса; в противном случае его ждал штраф – ещё минус один к добру.

Выругавшись, Гайдамак отшвырнул одеяло и помчался умываться. “Кому бы сделать добро?” – нервно думал он. Оставалось надеяться, что такой человек найдётся. Более того, ему предстояли ещё кое-какие дела: пока Гайдамак спал, какая-то незнакомка прислала ему странный брэйн-мэйл с сообщением “Приходите к половине десятого в кафе у памятника. У меня есть для вас выгодное предложение”. Наскоро одевшись и выпив стакан еды (в это время по телестене автоматически запустились “Плохие новости”, выплеснув на Гайдамака порцию мрачных новостей из Евросоюза), он выбежал из квартиры и прямо на лестничной площадке наткнулся на своего соседа. Но тот явно не нуждался ни в какой помощи, поскольку выглядел настолько довольным жизнью, что Гайдамак аж скривился. Такой уровень личного благотропия его подавлял.

В ответ на дружелюбное приветствие этого ярко-рыжего счастливца Гайдамак на всякий случай хмуро спросил:

– Помочь? – удивился сосед. – А! – он понимающе рассмеялся и вдруг удивлённо воскликнул: – О, у меня как раз шнурок не завязан, вечная моя рассеянность! Завяжите, пожалуйста! – он с ещё более искренним дружелюбием посмотрел в глаза Гайдамака. Тот с надеждой попытался найти во взгляде соседа хотя бы тень издёвки или скрытого садизма, но ни на какой негатив там не было ни намёка: сосед был настолько плюсовой, что просто не мог бы над кем-то насмехаться – это было не только за пределами его системы ценностей, но и вне его физических возможностей.

– Да-да, спасибо! – забормотал Гайдамак, опускаясь на колени.

Шнурок почему-то постоянно выскальзывал из трясущихся пальцев, а вместо обычных узлов получались чуть ли не морские, которые он потом еле распутывал – только для того, чтобы завязать очередной такой. Но наконец дело было сделано, и Гайдамак с облегчённым вздохом распрямился.

– Огромное вам спасибо! – сосед схватил его руку и энергично потряс. – Замечательный узел, никогда таких не видел. Добавлю вам немного красного от себя лично; удачи! – и он побежал к лифту.

Криво усмехнувшись, Гайдамак посмотрел на индикаторы: индикатор зла показывал четыре. Что ж, это уже лучше. Немного. Однако добро было по-прежнему в минусе. Завязанных шнурков оказалось недостаточно для того, чтобы резко поправить баланс морали – впрочем, это заранее было понятно.

Гайдамак прикрыл глаза и откалибровался, приняв цвет, полученный от доброго соседа. Одна из бледно-розовых линий на его рубашке стала чуть покраснее обычной, но на коже это, увы, не отразилось: та по-прежнему оставалась чёрно-белой. В течение часа ему хотелось бы немного порозоветь, поскольку во время встречи с незнакомкой он не хотел выглядеть нецветным. Её сообщение заинтриговало Гайдамака, оно не было похоже на обычную рекламу. Но что эта женщина хочет ему предложить? Неужели какую-то работу?

До места нужно было добираться минут тридцать на подземке. Проездной, слава Радуге, ещё действовал. За это время Гайдамаку требовалось не только обнулить зло, но и поправить добро. Что ж, оставалось надеяться, что он успеет найти кого-нибудь, кто нуждался бы в быстрой помощи.

Выскочив из подъезда и сделав лаузи, Гайдамак рванул в сторону метро, но тут же с кем-то столкнулся. Возмущённо остановившись, он увидел перед собой анемичную девушку, тоже чёрно-белую, но очень-очень контрастную: в её цветовом режиме отсутствовала градация серого, а присутствовали только ярко-чёрные и ослепительно белые цвета.

– Извините, вам не нужно чем-нибудь помочь? – машинально начала она, но ойкнула и приоткрыла рот, поняв, что её вопрос звучит достаточно бестактно. Бледный чёрно-белый мужчина, стоявший перед ней, был таким же, как она: разбалансированным.

– Да пошла ты на хрен! – выкрикнул Гайдамак в сердцах и продолжил путь к остановке.

Пискнул датчик: индикатор зла снова показывал пять.

Выругавшись, Гайдамак остановился и попытался понять, что же он такого натворил. Его взгляд упал на печальную контрастную девушку на тротуаре, и он внезапно сообразил, что мог бы позволить ей помочь себе, и таким образом оба совершили бы доброе деяние. А в итоге что? – он грубо оттолкнул нуждающуюся, у него снова подскочило зло, упала эмпатия, а у неё явно поползла вниз шкала “социальности”. Идиот…

В надежде откорректировать содеянное, Гайдамак быстро направился к девушке.

– Приношу свои извинения, – сказал он, искренне раскаиваясь в своём поведении, – за то, что нагрубил вам. Я не хотел, извините. Это случайно получилось. Да, я определённо нуждаюсь в помощи, спасибо вам за предложение.

Контрастная девушка, казалось, расцвела. Её белизна засияла ещё ярче.

– Здорово, что ты вернулся! – воскликнула она. – Так я могу тебе чем-то помочь? Чем?

– Чем помочь? – растерялся Гайдамак, ошарашенный её насыщенностью и столь бестактным и резким переходом на “ты”. И правда – чем? – Я не знаю!

Зло по-прежнему было на пяти – датчики эмпатии обмануть не удалось. Да и вообще, разве могли помочь друг другу два монохрома? Поняв, что он зря потратил время, Гайдамак молча развернулся и продолжил путь к станции метро, уже не беспокоясь за девушку. В конце концов, она сама виновата, что так себя запустила. Интересно, что она вообще натворила, раз ушла в такие минусы?..

Когда Азот выскочил на улицу, сразу активировался альтер, ждущий хозяина возле подъезда. Это был СПК фирмы “Альтер-Эго”, автономный спутник по контракту, видимый только в режиме третьего глаза. У каждого достойного гражданина был свой альтер или даже несколько, но в связи с протоколами безопасности не все из них имели доступ в частные покои своих нанимателей. Поэтому Хвалиний Б., альтер Азота, сопровождал его только на работе и на улице, а в квартиру входить не мог. Из-за этого он порой проявлял внеконтрактное раздражение, но это скорее смешило Азота, чем беспокоило. В конце концов, альтеры тоже разумны и имеют право на эмоции – так он считал.

– Спалось хорошо? – насмешливо поинтересовался Хвалиний Б.

– Да, отлично спалось! – рассмеялся Азот. – Ну что, идём?

Они заскользили к телепорту. Альтер тут же забубнил:

– Вы бы хоть раз, что ли, поинтересовались, а как спалось мне.

– А ты что, умеешь спать? – искренне удивился Азот.

– Суть не в этом, – рассвирепел Хвалиний Б., – а в правилах элементарной вежливости! – он аж сменил цвет на пунцовый. – Пока вы там нежитесь в кроватке, я возле подъезда торчу как столб!

– Ну не один же торчишь, – Азоту сложно было понять, из-за чего альтер так кипятится. – Вас там много. Наверняка есть что обсудить. Мог бы и отключаться на это время, а таймер ставить на мой выход. Неужели ты и правда не отключаешься на ночь? Столько часов в режиме ожидания висишь, не в спящем? – это открытие потрясло Азота, но скорее всего оно было ошибочным. – У тебя проблемы какие-то, Хвалиний? – спросил он взволнованно. – Может, профилактику стоит пройти? Я могу чем-то помочь?

– Всё бесполезно… – разочарованно прогудел альтер. – Вы не слушаете собеседника вообще. Я вам говорю одно, а вы мне отвечаете про другое. Диагнозы какие-то мне ставите. Проехали, в общем.

Пискнул браслет. Азоту не понадобилось смотреть на дисплей, поскольку альтер, подключенный к тому, мгновенно вывел нужную информацию на веки хозяина: его двоюродный брат Мной наконец-то прочитал известие о выигрыше в лотерею и предлагал всем родственникам вместе порадоваться. Азот послал ему ответную радость и удостоился мгновенного приглашения на лунный остров: через две недели Мной планировал устроить там вечеринку для всех своих близких. Как же это здорово – иметь столько много родственников!

– Повезло, ничего не скажешь, – прокомментировал новость Хвалиний. – Завидую белой завистью, так сказать. Без иронии. Кто-то будет на Луне оттягиваться, а кто-то возле подъезда в режиме ожидания висеть.

– И это ты называешь белой завистью? – расхохотался Азот дружелюбно. – Не волнуйся, друг, я возьму тебя с собой на Луну, это не проблема!

– Правда? – настороженно уточнил Хвалиний Б. Его пунцовая подсветка медленно сменилась на синюю – от раздражённости к умиротворению. – Ну тогда…

Было забавно наблюдать, как гнев и спесь покидают альтера, превращая строптивого завистника в добродушного компаньона, но размышлять об этом было некогда: активировался запрошенный телепорт.

Уже через две минуты Азот с прилепившимся к его плечу Хвалинием входили в заводские ворота вместе с толпой других работников.

В вагоне, кроме него, было ещё трое чёрно-белых и несколько бледноватых (потеря цветности становилась заметной уже при двадцати добра). Скривившись, Гайдамак наблюдал, как они заискивающе пристают к пассажирам, вымогая добро. Какая-то альбиноска с чёрной кожей и белыми волосами двигала головой над пахом пышущего жизнью краснощёкого господина в ярко-синем костюме, сидящего у дальней двери, постепенно обретая бледную, но всё-таки цветность. Сам Гайдамак при виде всего этого плюнул на попытки поправить утренний баланс. Если что-то подвернётся, то поправит, но чтобы так унижаться – нет уж, хватит. А то, что он придёт в кафе чёрно-белым, не играет никакой роли. Если незнакомка – кем бы она ни была – назначила ему встречу, значит она осведомлена о его бедственном положении, и ему не нужно будет строить из себя успешного человека.

По экранам внутри вагона крутили очередной слюнепускательный ролик: в каком-то роддоме родился новый гражданин нашей великой и прекрасной страны. Радостные улыбающиеся люди в белых халатах передавали его друг другу на руки. Скривившись, Гайдамак закрыл глаза и вскоре почти заснул, но внутренний голос планировщика (Остановка “Вторая Восточная перекладина”, вам выходить, просыпайтесь!) вырвал его из дремоты. Вскочив, он понял, что электричка уже тормозит, поднялся и подошёл к двери. Какие-то парень с девушкой, демонстративно обнимающие друг друга, брезгливо отодвинулись от него. Фыркнув, Гайдамак уставился на мелькающую за окном станцию. Экран сбоку от него гордо рассказывал о выращивании нового моста от Южной Евразии к Северной – для более быстрых поставок продовольствия и гуманитарной помощи.

Когда Гайдамак шёл по подземному переходу из метро к поверхности, аж двое наркодилеров попытались предложить ему “краски” – запрещённый цветостимулятор, прибавляющий ложную цветность монохромным людям. Краскодилеры были очень навязчивы, однако он не реагировал, и они в конце концов отстали.

На быстрый платный тротуар у Гайдамака не было денег, но даже по витиеватой дорожке для низкостатусных он пришёл в кафе за десять минут до назначенного времени. Это было небольшое уютное заведение с десятком столиков, половина которых была пуста, а оставшаяся половина – пуста наполовину или даже на три четверти, поскольку за каждым столиком сидело по одному-два человека, не по четыре. Гайдамак неуверенно заозирался, но внезапно его взгляд остановился на женщине лет сорока, в одиночку пьющей кофе. Она смотрела на него с дружелюбной усмешкой, и, удовлетворённо кивнув, Гайдамак двинулся к ней, до сих пор не догадываясь, зачем он мог понадобиться этой интеллигентной даме в очках. Как она его вообще нашла – через какой-то сайт или по чьей-то наводке? Всё это предстояло ещё выяснить.

– Садитесь, – дружелюбно предложила женщина, указывая ему на кресло напротив. На её видеофутболке крутился повторяющийся эпизод какого-то мультфильма, но нижняя часть изображения была закрыта столом, поэтому оставалось только догадываться, что происходит между танцующими лисой и муравьедом на уровне ниже пояса.

– Здравствуйте, – пробормотал Гайдамак, присаживаясь.

– Ну, это не так уж и важно, впрочем. Итак, дела у вас, как я понимаю, идут не слишком хорошо?

– Не то чтобы совсем уж нехорошо, – ответил Гайдамак, – но, – он криво усмехнулся, – и не слишком хорошо, как вы видите.

Женщина понимающе (и весьма корректно) хохотнула. Антропоморфные лиса и муравьед на её футболке чуть дёрнулись и начали танец сначала. У Гайдамака возникло такое ощущение, словно они не только танцуют, но и пинают друг друга по голеням.

– Если хотите, можете допить мой кофе, – она подтолкнула к нему свою чашку, и ради соблюдения приличий Гайдамак вынужден был так и поступить. Кто знает, когда ему доведётся в следующий раз попить кофе…

– Я не люблю ходить вокруг и около, – сказала женщина, – поэтому сразу раскрою карты. Поскольку вы сейчас свободны от какой-либо работы, – она многозначительно усмехнулась, – то мне хотелось бы, чтобы вы выполнили для меня одно поручение. Оплата спектрами, по радуге. Я – женщина небедная, скажем так, а успешное выполнение того задания, которое я хочу поручить вам, для меня очень важно, поэтому в долгу не останусь – оплата будет хорошей.

– Сперва я хочу узнать о вас немного побольше, – улыбнулась ему женщина. – Извините меня за мою прямолинейность, но давно ли вы, эээ, в таком, эээ, состоянии?

– Уже три месяца, – признался Гайдамак. – Но я не всегда был таким! – воскликнул он столь пылко, что женщина снова рассмеялась.

– Да верю я, верю! Я просмотрела и ваш биопротокол, и показания дата-регистратора. То, что с вами произошло, это всего лишь случайная чёрная полоса, вы сами ни в чём не виноваты…

Гайдамак был потрясён, насколько хорошо эта женщина его понимала. В том, что будильник не сработал два дня подряд, действительно не было его вины, но именно в результате всего этого он потерял сперва зелёную краску (за леность), потом жёлтую (за попытки спорить с начальником), затем синюю (за повышенную раздражительность), а потом и все остальные, в итоге превратившись в отвергнутого всеми монохрома. От него ушла пышущая цветом жена, отвернулись все друзья, мебель конфисковали, квартира ужалась до размеров кухни… Подчиняясь какому-то непонятному инстинкту, Гайдамак вдруг схватил женщину за руку и быстро лизнул тыльную сторону её ладони, словно искрящийся благодарностью пёс. Рассмеявшись, та отдёрнула конечность и с улыбкой вытерла её о юбку.

– Думаю, мы могли бы помочь друг другу, – добавила она ласково, глядя на Гайдамака с материнской добротой.

– Задание очень простое. Вы должны убить Азота Шерстобитова, главного инженера “Всех красок мира“. Он ваш сосед по площадке.

Когда все сотрудники завода красок собрались в актовом зале перед началом работы, на небольшое возвышение взошёл Бырабам Бырабами, директор предприятия. Его цветность была настолько насыщенной, что вокруг него аж висела мерцающая радужная аура.

– Дорогие друзья, коллеги! – воскликнул он.– Мы собрались с вами, как собираемся каждый рабочий день, для того, чтобы поприветствовать друг друга и поделиться своей радостью, своими улыбками! Итак, минута радости!

Ослепительно улыбнувшись, директор воздел руки над головой и помахал ими, а затем радостно, почти торжествующе закричал. Остальные работники тоже закричали и замахали руками, и длилось это около минуты. Толпа настолько сильно искрилась всеми цветами, что это сияние отражалось даже на потолке. После окончания минуты радости наступила минута обнимания, и все начали обнимать друг друга, включая директора, который носился от работника к работнику и старался не обделить своей любовью никого. Под конец он аж прослезился, и несколько сотрудниц, сами чуть не рыдая, промокали ему слёзы своими платочками.

Войдя в лабораторию, Азот за руку поздоровался с андроидами и быстро переоделся в белый халат. Хвалиний в это время прикрепился к инженерному полю и повис там, ожидая, когда хозяин введёт коды доступа (все расчёты внутри поля производил именно альтер). Улыбаясь от предвкушения интересной работы, Азот расчехлил палитру, но едва собрался запустить эмулятор красного, как в кабинет заглянула секретарша Лена.

– Прошу прощения, ваше благотропие, я отвлеку вас на секунду, пока вы ещё к работе не приступили, – быстро пробормотала она и, подбежав к начальнику, вдруг обняла его и порывисто поцеловала в щёку. – Я просто хотела вам сказать, независимо от минут радости, что мне, да и нам всем, так приятно с вами работать! Именно с вами! Вы такой замечательный человек! Спасибо вам! – она ткнула его носом куда-то в шею и, мило покраснев, убежала.

Улыбаясь, Азот какое-то время стоял посреди лаборатории, калибруясь и принимая новую дозу добра, полученную от секретарши. Он до сих пор ощущал на своей щеке дыхание девушки, а на нижней части грудной клетки – мягкое прикосновение её упругих грудей. Какой отличный у них коллектив, и какое замечательное начало дня! Однако его радость вдруг несколько притупилась, когда он вспомнил своего чёрно-белого соседа. Подумав, Азот открыл свой государственный профиль и вошёл в раздел жалоб и предложений.

Спустя несколько минут он отправил в Совет Страны заявку на отмену такого сурового наказания для провинившихся, как принудительная монохромность, и сопроводил её высокоморальным комментарием. “Мы живём в такой счастливой стране, – написал Азот, – но редко задумываемся о том, что рядом с нами существуют и не очень счастливые люди. И пускай они сами виноваты в своих бедах, но мы с вами виноваты в том, что заставляем их страдать за это так жестоко. Сегодня я видел своего соседа, которого за что-то перевели в монохромный режим, и человек этот, как я понял позже, страдал. Как и все мы, я встречал таких людей и раньше, но воспринимал их как персонажей какой-то игры, то есть очень отстранённо или даже с улыбкой, и не задумывался над тем, что они могут от этого страдать. Но внезапно я понял, что для них самих это не кажется чем-то забавным, и мне стало страшно. Неужели у нас происходит то же самое, что и в Америке, только наоборот? А ведь на страданиях этих несчастных паразитируют так называемые краскодилеры, которые не замедлили появиться в качестве естественного противовеса нашему негуманному закону. Да и сами монохромы могут в любой момент пойти на преступление в связи тем, что они отторгнуты нашим, казалось бы, благополучным обществом. Более того, представьте, что будет, если все монохромы объединятся. Как главный инженер “Всех красок мира” я прошу вас побыстрее рассмотреть моё заявление и по возможности внести соответствующие правки в закон о балансе цвета и морали. Наиболее оптимальной мне кажется следующая модификация штрафников: вместо внешней потери цветности, унижающей человеческое достоинство (что противоречит нашей Конституции), предлагаю просто временно лишать их возможности видеть мир в ярких красках. Такое наказание мне кажется намного более гуманным и соответствующим духу Конституции, а сами штрафники перестанут зависеть от реакции общества, поскольку внешне ничем не будут отличаться от нас. Уверен, желание побыстрее увидеть мир цветным заставит их совершать больше добрых поступков, чем при текущей поправке”.

Пискнул браслет – заявка была принята и уже рассматривалась коллегией правительственных андроидов. Улыбнувшись, Азот принялся наконец подгружать цветовые эмуляторы, готовясь к напряжённой, но интересной работе.

– А если вдруг вы посчитаете, что убивать другого человека неэтично, – улыбнувшись, сказала женщина, – то вот вам портативный блокиратор морали, – она глазами указала под стол, и Гайдамак почувствовал, что в его ногу стучат чем-то твёрдым. – Если вы нажмёте “да” и подтвердите, это на десять минут отключит ваши предохранители. Ну же, берите. Только сразу положите его в карман, понимаете? Не нужно, чтобы кто-то это видел.

Кивнув, Гайдамак принял из её рук небольшой прямоугольный прибор, сделанный из какого-то мягкого метала, и сунул его в карман куртки. Да, задание определённо не было сложным. Подумаешь – убить соседа. Гайдамак был уверен, что ему даже не понадобится отключать моральные предохранители, поскольку он был очень зол не только на всех плюсовиков в целом, но и на своего соседа в частности. “Я мог бы убить его и безвозмездно, – думал он, – но спектры мне не помешают”.

Однако несмотря на абсолютное доверие к нанимательнице, ему казалось, что о чём-то она умолчала или недоговорила. В чём же подвох такого простого задания?

– Но ведь… – произнёс он задумчиво, – если я его убью, то мой статус автоматически упадёт ещё ниже. Я что-то запутался… В чём тогда моя выгода? Мне понизят статус ещё больше и…

Женщина добродушно рассмеялась. Ему показалось, что она смотрит на него, как на идиота: ласково, но в то же время и с жалостью.

– Спектры на ваш счёт поступят сразу после убийства, – сказала она, – так что свою колористику вы сами сможете поднять до желаемого уровня, да ещё и сдача останется.

– А, ну да, ну да… – пробормотал Гайдамак. – А что мне делать потом с этим блокиратором?

– Он одноразовый, так что можете его потом просто выкинуть. А теперь идите, Валерий. Вам нужно быть наготове к тому времени, когда ваша жертва придёт домой на обед.

Гайдамак надеялся, что она встанет первой и он сможет наконец увидеть ноги лисы и муравьеда, но нет – хозяйка футболки осталась сидеть, прижавшись грудью к столу, словно намеренно не позволяя ему рассмотреть движущийся рисунок. Разочарованно вздохнув, Гайдамак направился к выходу.

Когда он вышел из кафе и задумчиво двинулся в сторону метро, то ощутил пульсирующие пощипывания на левом запястье: кармический браслет посылал слабые удары тока, напоминая о незакрытом долге за баланс морали. “Надо будет потом и добра прикупить, – думал Гайдамак. – Кто знает, может и на работу тогда удастся вернуться, и Леру вернуть”. Он так скучал по своей последней работе (инкубатор-питомник разумных машин №3), по своей должности (младший помощник дрессировщика альтеров), по своей жене Лере, которая, увы, во время их расставания проявила худшие цветофобные качества. Он не мог решить, стоит ли возвращать её после своего восстановления в цветовых правах или же оставить всё как есть. Да и захочет ли она сама возвращаться к нему? И как примут его бывшие коллеги по работе?..

Внезапно небо озарили разноцветные вспышки салютов, облака замигали всеми цветами радуги и каждый житель страны услышал внутри своей головы радостный женский голос:

– Дорогие сограждане! Приветствуем новую вспышку добра! Обновитесь.

Многие прохожие, остановившись, стали обновляться. Гайдамак тоже замер, принял обновление и откалибровался. И побледнел. Яркий цветной мир вокруг него вдруг стал чёрно-белым, из него исчезли все краски. Сначала Гайдамак ничего не понял и испугался, что у него что-то перегорело при обновлении. “Это прямо какая-то вспышка зла была, а не добра”, – он нервно хохотнул. Обычно такие вспышки несли очень хорошие новости и позитивные изменения, а преступившие мораль даже могли надеяться на амнистию. На секунду в голове у Гайдамака возник оптимистический зриль: его амнистируют, он восстанавливается в правах и передумывает убивать своего соседа. Однако суть нового обновления на первый взгляд была непонятна. Сунувшись в параметры последней вспышки добра, Гайдамак озадаченно прочитал её описание: “Поправка 2-В к ст.7 Конституции Великой Славении о балансе цвета и морали. При отрицательном добре у субъекта, данный субъект автоматически переводится в режим субъективного монохромного восприятия. Предыдущее обновление 2-б признано негуманным и будет автоматически удалено”.

– Признано негуманным? – пробормотал Гайдамак возмущённо. “А это, по-вашему, гуманно? – подумал он, оглядывая депрессивный чёрно-белый мир, раскинувшийся вокруг него.

– О, мужчина, вы снова стали цветным, поздравляем! – две молодые, пышущие добром женщины остановились рядом и принялись обнимать его, но среди бури позитивных чувств Гайдамак стоял непоколебимо, словно бетонный столб на маковом поле. Никакой радости он активно не выражал. Пообнимав его с минуту и изучив его мрачное лицо с нулевыми признаками радости, дамы обиженно удалились. Пискнул браслет: индикатор зла показывал шесть.

Раздуваясь от ярости, Гайдамак на всякий случай проверил подпись под новой поправкой, чтобы знать, какой идиот предложил внести такое изменение в Конституцию, и разъярился ещё больше. Под поправкой стояла подпись Азота Шерстобитова, того самого человека, которого он должен был убить. Это было не просто совпадение, это была вселенская синхронность. Усмехаясь, Гайдамак быстрым шагом направился к метро, расталкивая чёрно-белых людей и удовлетворённо слушая возмущённый писк своего браслета. “Теперь-то меня ничто не остановит”, – гневно думал он. Его правая рука нащупала в кармане брюк ненужный больше моральный блокиратор и смяла прибор в бесформенный комок.

На редких цветных людей среди сотен чёрно-белых Гайдамак не обращал никакого внимания.

Тот день начался как обычно: я позавтракал и на велосипеде отправился на работу. Ничто не намекало на близость дефекта. Пока я ехал, мне пришла СМСка от Стаса: "Дедушку усыпили, встречаемся в семь". Система его шифров меня всегда смешила. Фыркнув, я отправил ему пару закрывающих скобок (мол, ха-ха, смешно) и продолжил вращать педали.

Стас… Я познакомился с ним полгода назад, если память не изменяет мне с беспамятством. Я никогда не интересовался людьми искусства как таковыми (хотя и сам имел к нему непосредственное отношение, озвучивая мультфильмы в небольшой студии), но каким-то образом меня после работы занесло на одну художественную выставку по соседству, и там-то я и наткнулся на Стаса. Но честно говоря, больше меня поразил не сам Стас (собственно, он не поразил меня вообще, поскольку имел самую что ни на есть рядовую внешность), а присутствующая там девушка в лёгком светлом платье, которая выглядела так, словно была не от мира сего. Изящной маленькой головой на плотной короткой шее она напомнила мне бронтозавра, у которого в графическом редакторе полностью отрезали шею и посадили крохотную голову на огромное бочкообразное туловище. Признаюсь, я впервые видел человека с нарушенными пропорциями тела. Колени девушки были исцарапаны, но выглядела она при этом достаточно благородно. Я не сразу понял, что она – всего лишь часть какого-то экспозиционного комплекса. Сами декорации, в которых она находилась, напоминали кошмарный сон, но при первом взгляде на них я почему-то не придал этому значения. Она и Стас стояли на залитом солнцем лугу, а рядом на десятках берёзовых пеньков сидели весьма симпатичные кролики. Внезапно какой-то мужчина в маске волка подбежал к Тане и, набросив ей на голову свой плащ, повалил на траву. Я протестующе вскрикнул, но мужчина быстро сорвал с неё плащ гордым жестом фокусника, и я ахнул от сильнейшего удивления: голова девушки теперь была обычных размеров, а шея тоже стала самой обычной. Потирая от удивления лоб, я присел на пенёк, с которого только что соскочил кролик, и глубоко задумался, пытаясь понять, свидетелем чего я только что стал. И ровно в ту же секунду я понял, что я стал вовсе не свидетелем, а частью экспозиции Стаса! Зрители аплодировали мне, фотографы ослепляли меня вспышками, а Стас удовлетворённо кивал, усмехаясь левой стороной рта. Мне ничего не оставалось, кроме как встать и раскланяться, а на пенёк в это время снова запрыгнул дрессированный кролик.

Здесь следует заметить, что моя личная жизнь в последнее время не клеилась, мягко говоря. Девушек раздражал мой педантизм, а меня раздражало то, что их это раздражает. Месяц назад я сделал попытку сблизиться с Наташей Воротниковой, которая часто приходила на ту же студию, чтобы озвучить мышек, но выяснилось, что она замужем и к тому же феминистка, поэтому я был крайне грубо ею послан. Возможно, я действительно был слишком уж прямолинеен, делая ей запрос на интимные отношения, но после того, как она меня отшила, я уже около месяца чувствовал себя униженным. К тому же, у меня третий день не получалось взять нужную ноту в арии медведя для одного мультфильма, из-за чего я дополнительно нервничал.

В тот день, когда я получил СМСку про "дедушку" от Стаса, я вернулся с работы на час раньше, поскольку снова не смог взять ту чёртову ноту. Босс и звукорежиссёры уверяли меня, что на самом деле всё получается нормально, но в их льстивые речи я не верил.

При личном общении Стас меня скорее смешил, чем раздражал, хотя все его знакомые и друзья порой просто с ума сходили от раздражения. Возможно, именно поэтому я стал самым близким другом Стаса: я был единственным, кто не нервничал от его техники общения, когда он говорил с собеседником с таким видом, словно тот идиот, а он сам – Пуп Земли. Особенно всех бесило, когда посреди обычной беседы Стас вдруг переключался в энциклопедический режим и начинал пояснять и без того очевидные вещи или пускался в рассуждения об истории каких-либо предметов, понятий и явлений. К примеру, фотомодель Карина подарила ему на день рожденья красивый чайный сервиз (и, кажется, очень дорогой), а Стас, вместо того, чтобы просто поблагодарить её, разразился следующей речью:

– О! Не только украшение интерьера, но и набор посуды, предназначенный для чая! Какой странный подарок. Их придумали в четырнадцатом веке в Китае, но вряд ли ты об этом знала. А почему без ручек? А, это же копирование ранне-европейского стиля, боже ж ты мой. Они сами довольно быстро отказались от такого идиотизма ещё много веков назад, а смотри-ка, какие-то современные дегенераты их до сих пор копируют. Ты вообще представляешь, как можно пить горячий чай из чашки без ручки? Давай я налью тебе чай, а ты попробуешь!

Все как один почему-то стали утешать его, уверяя, что Карина просто ушла по делам, а вовсе не хотела оскорбить его своим внезапным уходом. Такое странное коллективное поведение было мне непонятно, но вслух я его ни с кем не обсуждал, поскольку меня самого это никак не касалось.

Итак, в тот день, когда я получил телеграмму от Стаса, я вернулся домой на час раньше, нервный и голодный. Поужинав лапшой быстрого приготовления, я около часа играл в "Освежёванных", а потом поехал к Стасу. Жил он на тридцать первом этаже элитного небоскрёба, который неофициально все называли "Клыком". Поднимаясь в лифте, я вдруг подумал о том, что всё немного не такое, как обычно. Да, что-то было не так. Я медленно провёл взглядом по кабине лифта, пытаясь вычленить неизвестные образы, и на всякий случай пошевелил ноздрями, надеясь своим обонятельным эпителием нащупать какой-нибудь новый запах. Но нет, на первый взгляд всё было как прежде, хотя в то же время я был твёрдо уверен: что-то изменилось. Когда я вышел из дома, мир был одним, а когда вошёл в лифт – мир неуловимо, но в то же время полностью изменился. И хотя доказательств этому не было никаких, я знал: всё обстоит именно так. С усмешкой я отметил, что, видимо, не я один пребываю в озадаченном состоянии сознания: лифтёр, сидящий на стульчике в углу лифта, и двое других пассажиров этого локального транспортного средства, тоже выглядели какими-то настороженными и удивлённо смотрели по сторонам, словно туристы, впервые попавшие в какую-то экзотическую страну. Интеллигентный мужчина с огромным интересом изучал свои руки, то приближая их к лицу, то отдаляя от него, словно пытался сфокусироваться.

Я попрощался со всеми и вышел на площадку. В принципе, всё было как обычно, и я подумал, что, возможно, ошибся, когда вообразил наличие каких-то скрытых для невооружённого взгляда перемен. Робот-охранник привычным жестом просканировал меня, я прошёл в холл и по обставленному пальмами коридору двинулся к квартире Стаса. Позвонил в дверь.

Когда Стас открыл, я сразу понял: что-то случилось. На лбу моего друга блестели капли пота, зрачки были расширены – он явно был чем-то напуган.

– Что… что случилось? – поинтересовался я обеспокоенно.

– А пойдём-ка со мной! – сказал он таким тоном, как будто я сомневался в том, что его обеспокоенность может быть вызвана чем-то серьёзным. – Пойдём-пойдём! – теперь интонации его голоса были такими, словно я отказывался за ним идти.

Недоумевая, я двинулся за Стасом. Находится ли он под действием какого-то наркотика или же столкнулся с чем-то странным, находясь в трезвом состоянии – это мне ещё предстояло понять. Но тем не менее, когда я шёл за ним в зал, то, честно скажу, я был немного напуган. Тем более что оттуда доносились какие-то странные звуки, которые я не мог пока что классифицировать.

Мы вошли в зал. Оба окна были открыты, а с одного подоконника на меня смотрела филейная часть Радикомфорты, едва прикрытая короткой юбкой. Иногда в воздухе мелькали её локти и кисти – когда она с криками что-то кидала вниз. С улицы доносились какие-то шумы и скрежет.

– Ну как ты там, держишься? – крикнул ей Стас, при этом приобнимая меня за плечи, словно желая успокоить.

Радикомфорта чуть обернулась, яростно кивнула и с азартным криком снова швырнула что-то вниз. Подталкиваемый Стасом, я приблизился ко второму окну, посмотрел вниз и мои волосы встали дыбом от шока: по ровной стене небоскрёба быстро карабкались вверх какие-то гигантские насекомые! Боковым зрением я наконец понял суть действий Радикомфорты: привязанным к эластичной верёвке камнем она стремилась попасть по головам чудовищ, осаждающих замок. После каждого удачного или неудачного удара камень снова возвращался к принцессе, и она тут же отправляла его к следующей живой мишени. Повернув пулемёт стволом вниз, я нажал на гашетку и, издав яростный вопль, принялся стрелять по врагам. Во все стороны полетели куски хитиновых панцирей. Стас в это время затаскивал на подоконник лебёдку с электроприводом, и только теперь я понял, что снова стал частью его экспозиционного комплекса. Расхохотавшись, я повернулся к окну спиной и раскланялся, но каждый поклон почему-то давался мне всё сложнее и сложнее, словно во мне заканчивалась энергия.

В это время в комнату вбежал дворецкий, за которым подобно эху тянулся его многократноповторяемый контур.

– Закройте скорее окна! – закричал он. – Это дефект! Дефект! Дефект! Дефект! Дефект! Дефект! Дефект! Дефект! Дефект! Дефект! Дефект! Дефект!

То, что этот город – не лучшее место для сна, было ясно с самого начала. Размахнувшись, Харитонов, мокрый от вылитой на него воды, гневно бросил в окно на третьем этаже кусок кирпича. Раздался звон разбитого стекла. Выждав несколько секунд, чтобы удостовериться в том, что месть свершилась и что жильцы нескольких квартир включили свет и начали что-то возмущенно кричать, Харитонов поспешно бросился прочь. За ним уже кто-то бежал, слышались возмущённые вопли: "Держите его, держите!" Спать хотелось всё сильнее, нужно было срочно где-то укрыться.

Вильнув в сторону гаражей, Харитонов быстро растворился в ночи к негодованию преследователей. Веки слипались, земля под ногами казалась пружинистой, а может это пружинили ноги. Харитонову вспомнился какой-то детский мультфильм про некое антропоморфное существо, у которого, кажется, вместо ног и рук были пружины. Недолго попетляв между гаражей, засыпающий на ходу Харитонов наконец принялся укладываться за одним из них – тот понравился ему больше всего. Лето было жарким, воздух – тёплым, а комары в этом регионе отсутствовали по каким-то причинам, поэтому шанс выспаться имелся. Свернувшись калачиком на мягкой траве и вдыхая её запах, Харитонов погрузился в дрёму.

Однако, долго поспать ему не дали. Что-то разбудило Харитонова, и он, вскинувшись, озадаченно заозирался. Как оказалось, за гаражом он был уже не один: рядом спала какая-то женщина, укрытая грязным плащом, чуть левее храпел мужчина с избыточным весом, растёкшийся по земле словно скат, а справа укладывались спать два чумазых цыганёнка, по очереди зевающих. Недовольно ворча, Харитонов начал перебазироваться к другим гаражам, но везде уже спали люди.

– Извините, извините, пожалуйста, – бормотал он, то и дело спотыкаясь о чью-то ногу или на кого-то наступая. – Примите мои извинения, будьте столь любезны. Ничего личного, это просто недоразумение, извините. Боже мой, дама, простите, я не хотел.

Выбравшись наконец из-за гаражей, Харитонов осмотрелся. Сонливость немного отступила – видимо, минут двадцать ему всё-таки удалось поспать. "Но это так мало, так чертовски мало!" – воскликнул он мысленно. Но, с другой стороны, это лучше, чем ничего. Двадцать минут здесь, двадцать там – уже сорок. А там, где сорок – уже и час набежит постепенно.

Быстро светлело. Солнце немного спугнуло сонливость, но не полностью. Достав из рюкзака фляжку, Харитонов сделал пару глотков воды, плеснул чуть-чуть на ладонь и протёр глаза. Это слегка взбодрило. Возле ближайшей девятиэтажки трое жильцов пинками и криками прогоняли с клумб прикорнувших там странников: мужчину в кольчуге и женщину лет сорока, одетую в грязный брючный костюм с раскраской под берёзу и прижимающую к себе полуспущенную надувную подушку. Мужчина показался Харитонову странно знакомым. Зевая, тот отбивался какой-то палкой от местных жителей преклонного возраста, одновременно прикрывая и свою женщину.

– Пошли вон, пошли вон! – визгливо кричал очкастый пенсионер, атакуя его яростными пинками.

Внезапно Харитонову показалось, что всё это он уже когда-то видел: этот дом, этих людей, этого агрессивного пенсионера, эту берёзовую женщину и даже эту надувную подушку в цветочек. Он тряхнул головой от удивления – и наваждение тут же сгинуло. И вдруг с той же внезапностью Харитонов вспомнил, когда и при каких обстоятельствах видел этого мужчину в кольчуге, но только в те далёкие дни никакой кольчуги тот ещё не носил. Перед глазами всё поплыло, реальность подёрнулась ностальгической дымкой и вскоре полностью была вытеснена этой своеобразной интерлюдией.

Их первая и, как казалось Харитонову до сегодняшнего дня, последняя встреча имела место на ежегодном, подчёркнуто легальном конгрессе изобретателей в подмосковном доме отдыха. Было это шесть… нет, семь лет назад, ещё до апокалипсиса. Со всех краёв необъятной Руси прибыли туда различные изобретатели (профессионалы, имеющие не один патент), их ассистенты (как со своими боссами, так и без них), журналисты, возможные спонсоры и просто интересующиеся, которые смогли как-то забронировать пропуск. Харитонов, посланный туда "Бюллетенем Архимеда", любительским, но при этом авторитетным ежемесячником, весьма ценимым среди субкультуры изобретателей, со многими из гостей был знаком, но некоторых видел впервые. Во время демонстрации трёхфазового генератора мимики, который изобрёл молодой пермский инженер, где-то на краю зала вдруг послышалась какая-то перепалка, и докладчик был вынужден прерваться.

– Беспатентного поймали! – раздавались голоса.

Харитонову удалось увидеть и даже сфотографировать какого-то мужчину в объятиях охранников, но его быстро увели, и доклад продолжился. Уже потом Харитонову рассказали, что, как это нередко бывало на подобных мероприятиях, на конференцию под видом журналиста проник незарегистрированный самоучка, пытавшийся подкупить одного из лицензированных изобретателей, чтобы тот взял его к себе ассистентом (и таким образом помог ему со временем легализоваться). Если бы он обратился с такой просьбой не к Аверьянову, а к кому-то ещё, то потоки ненависти в его адрес могли бы быть чуть менее интенсивными, но ситуация осложнялась тем, что ассистент Аверьянова недавно погиб в авиакатастрофе, и грустный изобретатель бродил по конференции словно человек, лишившийся тени. Судя по всему, беспатентнику это было прекрасно известно, но его моральные качества были настолько низки, что он решил использовать чужую трагедию в своих личных интересах. С покрытой плевками спиной, мужчина был с позором изгнан из дома отдыха и больше никто и никогда о нём ничего не слышал. И вот, спустя столько лет, он стоял перед Харитоновым, одетый в кольчугу, и отважно защищал какую-то женщину от разъярённых пенсионеров. Харитонов не знал, кем она ему приходилась, да это было и неважно. Мужчина чрезвычайно ловко отражал любые удары стариков, причём не только те, которые были направлены на него, но и те, которые адресовались его подруге, снимавшей происходящее на телефон. Вращаясь вместе с нею из стороны в сторону, мужчина проявлял чудеса тактики и защиты, но при этом сам никогда не нападал, а его блоки были такими, что не могли навредить атакующим. Харитонов невольно проникался к нему уважением. Хотя, возможно, это был совершенно другой человек, просто похожий на того мужчину с конференции. Но всё же Харитонов был уверен, что не ошибся.

Приблизившись к месту поединка на расстояние двух шагов, он с дружелюбным юмором крикнул:

– Цветочная клумба – не лучшее место для сна, вы не знали?

Мысленно он представил реакцию мужчины, промелькнувшую перед ним за секунду-две: тот не менее дружелюбно улыбается в ответ на шутку, при этом не отвлекаясь от поединка. Однако в реальности всё было не так, увы, не так. Опытным путём выяснилось, что мужчина не может мыслить многозадачно и при переключении внимания отвлекается от предыдущей задачи, а это могло быть чревато весьма неприятными последствиями, которые в данном случае и не замедлили последовать. Бросив встревоженный взгляд на Харитонова, который по сути стал неизвестной переменной в уравнении его жизни, мужчина запнулся за ногу своей подруги, покачнулся и начал падать, увлекая за собой и даму. Готовый провалиться сквозь землю от стыда, Харитонов помчался прочь, даже не рискуя посмотреть, чем всё закончилось. Так глупо подставил своего же… Наверняка, бывший нелегальный изобретатель принял его за сторонника разгневанных пенсионеров. Харитонову хотелось верить, что парочке удастся убежать и что берёзовая девушка не успела снять его лицо на телефон. В противном случае, его фотография могла бы распространиться среди спящих как предупреждение – мол, этому человеку доверять не стоит, избегайте его. Боже мой, надо же было так глупо влипнуть! Интересно, чем там всё закончилось…

Минут двадцать Харитонов шёл по улицам незнакомого города довольно-таки бодро, но внезапно снова начал зевать. Глаза слипались, мозг то и дело норовил отключиться. Завернув за какую-то пятиэтажку, он увидел, что в её тени, прямо в палисаднике, спят несколько подростков. Обычные люди к спящим подросткам относились намного лояльнее, чем к спящим взрослым, и в теории низкорослый Харитонов мог бы выдать себя за одного из них, но это было слишком рискованно, поскольку побить могли не только жильцы, но и подростки. Зевая и покачиваясь, но при этом стараясь притворяться бодрым, он двинулся дальше, а взгляд его метался из стороны в сторону, выискивая какое-нибудь подходящее убежище. Харитонов слышал, что в крупных городах оппозиционеры содержат подпольные хостелы для спящих странников и у него даже имелась пара адресов, но были ли такие в маленьких городах – он не знал, а узнать было не у кого.

Статичное прошлое казалось Харитонову забытым детским сном. А ведь у него когда-то была собственная квартира, как и у всех нормальных людей, были семья, работа… Но в результате всеземной катастрофы, якобы вызванной непонятным космическим излучением, около трети человечества стали жертвами модифицированной тяги к бродяжничеству, и Харитонов, увы, оказался в их числе. Среди профессионалов это явление получило название "псевдосомнабулической дромомании", поскольку помимо непреодолимой страсти к движению, этими несчастными двигало и навязчивое желание выспаться. Курсируя от города к городу, от деревни к деревне, словно лунатики, они нарушали привычную жизнь населённых пунктов, укладываясь спать в самых неподходящих местах и тем самым нервируя местных жителей. С самоорганизацией у них было плохо, поскольку тяга к странствиям и вечная сонливость не давали возможности сосредоточиться на чём-то ещё. Некоторым везло – под влиянием предприимчивых людей, не подвергшихся воздействию излучения, они сколачивались в бродячие труппы и зарабатывали на пропитание разного рода выступлениями. Другие предоставляли свои тела для различных сексуальных практик в обмен на временное место для сна. Большинство же питалось чем попало, от случая к случаю, не стесняясь воровства, грабежей и набегов на дачные участки. Кому-то регулярно присылали деньги родственники, кому-то удавалось находить временную подработку, поскольку такая рабочая сила была очень дешёвой и некоторым предпринимателям было выгодно использовать труд несчастных. Харитонову иногда присылала деньги Лида (до востребования, когда он на несколько дней застревал в каком-нибудь городе), но на данный момент он ещё не успел ей позвонить, поскольку прибыл в город поздно ночью. Свой мобильник он потерял ещё два месяца назад (а точнее, его украли, пока он спал), так что позвонить бывшей жене можно было только из какого-нибудь автомата. Впрочем, денег на звонок у Харитонова на данный момент не имелось, и эту проблему ещё предстояло как-то решить.

Ноги заплетались, веки то и дело стукались друг о друга. Сам того не заметив, он свернулся калачиком под скамейкой у ближайшего подъезда и уснул. Уснул очень крепким, практически мёртвым сном.

Разбудили его аккуратные, вежливые толчки в плечо. Кое-как разлепив глаза, Харитонов приподнял голову и увидел перед собой две пары мужской обуви и одну женскую. Судя по освещению, был уже день, а судя по мягкости прикосновений, бить его не собирались. О боже, и когда он умудрился тут улечься?

Выбравшись из-под скамейки, он с удивлением уставился на троицу в строгой одежде, стоявшую перед ним: седобородого старца, очкастого мужчину средних лет и ослепительно улыбающуюся брюнетку, словно сошедшую с обложки журнала мод. На заднем плане маячили, видимо, жильцы этого подъезда, они же выглядывали из собственно подъезда и окон. На их дружелюбных лицах не было заметно ни малейшего признака агрессии. Что-то произошло, понял Харитонов и напрягся в ожидании подвоха. С удивлением он заметил такие же группы встречающих (два мужчины и молодая женщина) возле соседних подъездов и даже возле гаражей.

– Мы хотим извиниться перед вами,– широко улыбаясь, произнёс мужчина в очках, хватая и пожимая руку Харитонова, а брюнетка положила свою мягкую тёплую ладонь на их сцепленные конечности и улыбнулась Харитонову так искренне, что он насторожился ещё сильнее. – Нашей целью было доставить вам как можно больше неудобств, но теперь всё закончилось. Можете возвращаться домой, Олег Степанович. Ваш приз будет ждать вас там.

Перед глазами Харитонова всё потемнело, ноги подкосились. Наконец-то он понял суть всего этого. Горячая ярость, словно лава вулкана перед самым извержением, начала подниматься изнутри. Стиснув губы и зубы, он несколько секунд гневно смотрел на троицу, силой мысли укрощая свой гнев, а затем, поддавшись какому-то инстинктивному порыву, молча полез назад под скамейку в знак протеста. И внезапно накатила знакомая сонливость, и вскоре уже тиски сна начали сжимать его в своих ласковых объятиях. Сквозь полусон до Харитонова доносились голоса извне.

– Пусть отоспится, а то настрадался, бедняга. Давайте укроем его чем-нибудь.

Как его укрывали, Харитонов уже не почувствовал. Он спал, и ему снилась школа.

Наташа смотрела на пыльную, пытаясь понять, насколько далеко всё зашло. Иногда ей казалось, что Никита снова рядом и что ещё чуть-чуть – и она сможет слышать его и осязать, но когда девушка открывала глаза, рядом был только Осипов, старый добрый Осипов. Он и Никита были такими разными, хотя и принадлежали к самцам одного вида… Наташа снова легла на спину и, смежив веки, погрузилась в размышления о своей непростой жизни. Вот она, вот Никита, а вот Осипов. А вот снова Никита. Они стоят на одной из аллей центрального парка друг напротив друга, беседуя о… О чём же они беседовали? Наташа прислушалась и с удивлением поняла, что речь идёт о ней самой.

– Ты выглядишь так, – сказал Никита, – словно призрака увидела.

– Призрака? – удивилась Наташа. Ей всегда казалось, что она понимает его с полуслова (и он сам ей об этом не раз говорил), но почему-то сейчас она не понимала его не то что с полуслова, а даже по завершению фразы. – Что ты имеешь в виду?

– Ну у тебя такой вид, будто ты в одно и то же время и здесь, и не здесь.

Ей стало не по себе. Парк сделался каким-то зловещим, а кто-то невидимый вдруг начал щекотать её ладонь. Вскрикнув, Наташа открыла глаза и с изумлением уставилась на бородатое лицо, нависшее над ней.

– Я, а то кто же? – расхохотался тот. – У тебя такой вид, словно ты призрака увидела.

Что-то было знакомое в этих словах, но что? Осипов любил смотреть на её сад: тот был размером тринадцать на сорок пять сантиметров и визуальное путешествие по нему даже с увеличительным стеклом не заняло бы более получаса. Однако сейчас у него не было с собой никаких оптических инструментов, поэтому он просто провёл взглядом туда-сюда несколько раз – и всё. Грядки были на месте, урожай рос, а подробно изучать каждый кустик ему сегодня не хотелось. Протянув руку к Наташе, он осторожно коснулся подушечками пальцев её ладони и мягко пощекотал.

– Давай без этих твоих штучек, а? – нервно спросила девушка и, поднявшись, направилась к воде.

Пока она купалась, Осипов недоверчиво смотрел по сторонам. Как много людей тут сегодня-то, а? Внезапно он перестал смотреть по сторонам и уставился вперёд, поскольку из моря прямо на него шла какая-то брюнетка лет двадцати: высокая, курносая, голенастая. Если она не остановится, понял Осипов, то рано или поздно обнаружит живую помеху на своём пути, и ему вдруг стало интересно, каким способом девушка будет решать эту проблему. Попросит его отодвинуться? Обойдёт? Перепрыгнет? Он улыбнулся ей на всякий случай и немного напрягся в ожидании столкновения, но девушка остановилась прямо перед ним, спутав все его планы, и, усмехнувшись, сказала:

– Осипов, у тебя такой вид, будто ты привидение увидел. Очнись и пой! – она помахала перед его ошеломлённым лицом своей рукой в перчатке и направилась к тренажёру.

Проклиная себя за нерасторопность, Осипов вскочил и помчался за Наташей. К гардеробу они подошли уже синхронно, однако тот почему-то был закрыт. Наташа вдруг увидела среди толпы какую-то женщину из персонала и потянула Осипова к ней.

– Ска-кажите, п-пожалуйста, г-где мы тут мо-мо-можем р-р-р-раздеться? – он вдруг почему-то начал заикаться – наверное, от волнения.

– Раздеться? Мы? – удивилась дама, смерив его недоумённо-презрительным взглядом. Её губы брезгливо подёргивались. – Лично мне и в одежде неплохо, знаете ли. Не надо меня в эти ваши игры впутывать, хорошо?

И она ушла. Наташа гневно посмотрела на Осипова.

Мурашки побежали по спине Осипова, поскольку он никогда раньше не задумывался о таких очевидных, как ему казалось сейчас, вещах. Опять. Он. Всё. Испортил. Боже мой – и так всегда? Он прижал руки к лицу и вдруг совершенно запутался в ощущениях, не в силах понять, то ли его ладони вспотели, то ли было потным лицо. Впрочем, в теплице всегда было жарко, а летом – особенно. Осипов посмотрел наверх, пытаясь разглядеть сквозь полиэтиленовую плёнку, под которой мелко дрожало влажное марево, хоть что-то, кроме голубого неба, но не увидел даже неба. Сквозь запотевший от жары полиэтилен не было видно абсолютно ничего. Переведя взгляд на Наташу, Осипов поразился тому, как красиво ложится на неё загар. Вот бы ему так! А то вечно как-то кусками загорает: то спина сгорит, а грудь белая, то наоборот.

– Мне так хорошо тут, – произнесла Наташа, не открывая глаз. – Я бы хотела оставаться здесь вечно…

– А почему ты думаешь, что ты здесь временно? – удивился Никита.

В то время она не поняла, что он хотел этим сказать, а потом… потом у неё уже не было возможности уточнить. В какой-то момент обстоятельства её жизни изменились так, что место главного самца рядом с ней занял Осипов, а Никита оказался отодвинут куда-то на задний план, словно использованная декорация, а потом вообще где-то потерялся, будто и не было его никогда. Его ценность для мира сейчас была не выше, чем у одноразового реквизита или сгоревшего предохранителя, давно отслуживших своё. Иногда (когда она погружалась в воспоминания) Наташе казалось, что Никита где-то рядом и что ещё чуть-чуть – и она сможет слышать его и осязать, но когда девушка открывала глаза, рядом был только Осипов. Однако фоновой разговор пассажиров отвлёк её от дальнейшего самокопания, и она открыла глаза.

– У нас недавно соседку зажевало, – рассказывал Осипову сосед по купе. – Руки, ноги – всё заело, представляете? Она на одном месте стоит и идёт, ну то есть идёт, но при этом не двигается. Никогда такого не видел раньше, хотя слухи до нас и доходили. Голова при этом ясная – всё соображает, плачет, её в итоге кормят на ходу теперь, а уж как она естественные надобности справляет – даже и представить страшно. Жалко бабу, конечно. Ну и мужика её жалко, хоть он и гнилой сам по себе, но это к делу не относится. И как они теперь супружеский долг исполняют – вообще непонятно. Но суть не в этом. Я вот теперь постоянно думаю: а что, если и меня зажуёт? Паранойя какая-то началась, честное слово. У вас такого не бывает?

– У юго-височных с этим делом, – Осипов на секунду прервался, чтобы многозначительно покрутить пальцем у правого виска, – всё в порядке. – И он хохотнул. – Нам такое не грозит.

– А, вы из этих? – мужчина посмотрел на него одновременно и с завистью, и с жалостью. – Ну тогда да, вам не страшно… А нам, простым людям, не по себе немного, знаете ли.

Внезапно Наташа чихнула, тем самым разрядив обстановку. Осипов тут же полез на верхнюю полку и почти мгновенно захрапел, а Наташа и их попутчик продолжили пить чай, изредка встречаясь друг с другом взглядами, но делая это очень осторожно почему-то, как будто соприкасаться взглядами больше двух секунд было запрещено правилами. За окном мелькали горы, реки, пастбища, стада оленей, но сменялись они как-то слишком уж резко, словно картинки в калейдоскопе.

Никита щёлкнул тумблером. Память их попутчика мгновенно обнулилась, теперь им управляли только основные инстинкты и безусловные рефлексы. Рыча, мужчина принялся расстёгивать штаны; назвать его "человеком" было бы уже сложно. Судя по фотографиями в новостях, раньше его держали в специальном наморднике и со скованными за спиной руками, но почему-то Наташа вспомнила про это только сейчас. Неужели он сбежал?! О Боже! Такой опасный преступник – и на свободе! И они волею судьбы оказались с ним в одном купе – какой ужас!

Проклиная себя за нерасторопность, Осипов схватил какую-то длинную палку и резко ткнул ею в потолок. Полиэтилен треснул, и сквозь образовавшуюся дыру в теплицу хлынул обжигающий арктический холод. Закричав от шока, Осипов заметался по помещению, не зная, что делать. Капли пота на его теле быстро превращались в капельки льда, намертво примёрзшие к коже, и он с ужасом понял, что в очередной раз стал случайной жертвой собственной глупости, но только на этот раз всё закончится фатально. Опять. Он. Всё. Испортил. Потолок хрустел, по полиэтилену бежали трещины, голова кружилась, перед глазами всё плыло…

Два человека в комбинезонах полярников, вооружённые гарпунами, стояли в тени айсберга и задумчиво смотрели вниз, под ноги.

– У меня есть одна теория, но она слишком безумная, чтобы её озвучивать, – глухо, из-под маски ответил второй. – Такое впечатление, что эта дыра была пробита не снаружи, а изнутри, и причём это сделали не силы природы, а, ммм, чья-то осознанная воля.

– Намеренная apertura, то есть, – пробормотал первый, кивая. – Да, мне тоже так кажется, Олег Николаич. Но этому льду уже миллиарды лет; это не простой ледяной покров, а, считайте, целый материк из льда, и…

– То-то и оно, Гена, то-то и оно. Тем не менее кто-то или что-то, находясь где-то там, под многовековым слоем льда, пробило когда-то эту дыру, но с какой целью?

– А что, если мы прикоснулись к чему-то такому, – прошептал Геннадий, – с чем не сталкивался ещё никто в нашем мире? Что, если там находятся… какие-то следы древней цивилизации, существовавшей задолго до нашей? Останки наших предков, предметы их быта, культуры…

– Всё это предстоит выяснить нашим потомкам, Гена, – сказал Олег Николаевич, внося координаты предполагаемого стойбища древних людей в свой потрёпанный рабочий блокнот, – а не нам, увы, не нам…

Постояв ещё немного над ледяной могилой предков, учёные двинулись дальше.

НЕДОСТОВЕРНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ С ЗЕМЛИ НА ПЛУТОН И ОБРАТНО

В дверь позвонили. Антонов и Гуггенбюль, уже полчаса сидевшие как на иголках, одновременно вскочили с кресел, а Панкратова, чьё внутреннее волнение до этого никак не отражалось на её внешнем облике, от неожиданности чуть не выронила из рук чашку с кофе, когда бедро Гуггенбюля, покидающего кресло, прошелестело в нескольких миллиметрах от её отставленного локтя подобно поднимающемуся лифту.

– Он! – Антонов энергично кивнул сам себе и быстрым тяжёлым шагом, чуть ли не бегом, направился в коридор. Половицы под ним жалобно скрипели.

– Всё-таки пришёл! – проблеял Гуггенбюль, переводя взгляд с Панкратовой на коридор, с коридора на Панкратову и так далее. "Как будто хочет передо мной выслужиться, – немного нервно подумала женщина и поморщилась: она терпеть не могла этого человека с маленькими поросячьими глазками на вечно красном, словно распаренном лице – ещё до того, как их назначили в одну комиссию. – Зачем он смотрит то на меня, то на дверь? Почему он хочет, чтобы я засвидетельствовала его волнение и подтвердила его?" Гуггенбюль напоминал ей ярко-выраженного подопечного своего известного однофамильца, да и жена у него была не лучше. Она повсюду таскалась за мужем, держа его под ручку, много и громко смеялась и – что было самым неприемлемым для интеллигентной Панкратовой – любила пошлить. Слава всем богам, что он не взял её с собой на этот раз.

Но обдумать всё это Панкратова не успела: из коридора донёсся скрежет замка, за которым последовал звук открываемой двери, а потом и голос Антонова. Гуггенбюль не выдержал неопределённости и помчался в коридор, чтобы зафиксировать прибытие информатора собственными глазами. Панкратова подумывала о том, чтобы отправиться туда же, однако сделать этого не успела: после того, как последовательность коридорных звуков была повторена в обратном порядке, в комнату вошёл крайне недовольный Антонов, за которым семенил пухлый Гуггенбюль. Больше с ними никого не было. Панкратова удивлённо подняла брови.

– Квартирой ошиблись, – проворчал Антонов, плюхаясь в кресло, извлекая из руки женщины чашку с кофе, делая несколько глотков и снова вкладывая чашку в её пальцы, до сих пор сжимающие некую невидимую окружность. Панкратова даже не успела запротестовать: всё произошло настолько быстро, что у неё возникли сомнения в том, что изъятие чашки имело место в действительности, но посмотрев на уровень кофе она поняла, что его действительно стало меньше. В отличие от Гуггенбюля, Антонов, с которым она часто работала в одной связке, не вызывал у неё негативных эмоций, и Панкратова ничуть не рассердилась на него за кражу значительного уровня кофе, хотя подобные действия, совершённые кем-либо другим, могла расценить как предельно хамские. Страшно представить тот гнев, который она испытала бы, если бы всё это проделал мерзкий Гуггенбюль.

– Не нравится мне вся эта история, – сказал Антонов. Он словно застрял в колее сомнений и упорно возвращался к одному и тому же. В этой полупустой квартире, которую они сняли на сутки (информатор категорически не желал встречаться в людном месте типа кафе), его низкий громкий голос звучал не только раскатисто, но и, пожалуй, раскидисто – акустика помещения разбрасывала его во все стороны, создавая весьма необычный эффект. – Откуда взялся этот якобы свидетель? А вдруг он не настоящий? Кто он вообще – якобы член экипажа или просто чей-то друг?

– Уже обсуждали, – ответила Панкратова. – После пары-тройки вопросов будет понятно, настоящий он или подставной. На то мы и комиссия.

– Это да, на то мы и комиссия, – пробормотал Антонов задумчиво, поигрывая пультом от "костюма правды". Именно им предстояло допросить информатора и определить, насколько достоверны его показания, а он, Антонов, был первым оператором костюма. Предположительно сенсационный материал нуждался в обязательной верификации перед выходом свет, поскольку за ложную информацию государство нещадно штрафовало любые СМИ, а в каких-то случаях могло прикрыть отдельное издание или даже издательский холдинг, и в качестве легитимного верификатора и использовался такой костюм.

– И всё равно лично я думаю, что путешествие было настоящим, – вмешался в диалог Гуггенбюль. Глаза его мечтательно заблестели. – В конце концов, нельзя же всему не верить! Люди должны верить в хорошее, в чудеса и...

– Вот раскудахтался, – проворчал Антонов. – "Должны", "чудеса"... Если всему подряд верить, то никакого развития не будет – ни в науке, ни в чём. Хочешь верить – верь, пока мозг окончательно не атрофировался, а у тех, кто привык сомневаться, не отбирай право сомневаться.

– Но я и не отбираю! – запротестовал Гуггенбюль.

– Пока что, – вмешалась Панкратова, – нет ни одного факта, который бы стопроцентно опровергал или подтверждал достоверность или недостоверность путешествия.

– И всё же большинство людей считает, что оно было! – радостно вставил Гуггенбюль, не дав ей высказать мысль до конца.

– Большинство людей верят в астрологию, национальное превосходство и так далее – ты предлагаешь рассматривать их психоз как научный факт только потому, что при определённой статистической выборке это мнение большинства?

Панкратова мысленно зааплодировала ему, поскольку сама она всегда мечтала о том, как ставит на место этого инфантильного борова, но на деле же всё своё неприятие обычно держала в себе, а когда пыталась как-то протестовать против показушной экстраверсии Гуггенбюля, то лишь нерешительно мямлила. Никто никогда не слышал её протестующих "нет", вернее, их обычно не слышали те, чьё мировоззрение было противоположным её собственному. Назойливая настойчивость этих людей била по ней подобно тарану. Любое высказывание Панкратовой, не относящееся к её профессиональным обязанностям, подавлялось. Да уж, дал Господь характер... С другой стороны (при мысли об этом женщина приободрилась), её профессиональные характеристики (второй оператор "костюма правды") весьма высоки, её ценят и уважают. И даже этот Гуггенбюль – не слишком ли сурово она к нему относится? Он ведь не специально их всех раздражает, а просто он такой есть. Панкратова попыталась представить себя на его месте, но не смогла. Однако её взгляд немного смягчился, но тут же вновь стал напряжённым, поскольку Гуггенбюль решил-таки парировать:

– Но и не стоит отнимать у людей желание верить в чудеса, по...

– Заткнись, – незлобно оборвал его Антонов.

Гуггенбюль обиженно умолк, отошёл к окну и уставился вниз. Губы Панкратовой подёргивались, пытаясь сдержать судороги торжествующей улыбки. Пускай не она сама осадила Гуггенбюля, но всё равно ей было приятно находиться в тени у ног победителя.

Минут пять все сидели молча, тишину нарушало лишь периодическое поскрипывание кресел. Антонов всё это время думал сугубо о деле. Экспедиция Угловатова с самого её анонсирования в соцсетях и СМИ выглядела очень сомнительной, и он не верил в то, что она состоится, ни на грош. Причём, сам Угловатов не имел никакой подготовки – это был бывший альпинист, помешанный на низкопробной эзотерике, который во что бы то ни стало решил достичь Плутона. Однако тут же нашлись спонсоры, в деле завертелись немалые деньги, в течение года на каком-то секретном заводе был (якобы) построен частный космический корабль – и вот уже наступил день отбытия с частного, опять же, космодрома, куда не пустили ни одного постороннего. Все фотографии и видео со старта корабля были сняты доверенными лицами Угловатова и его спонсоров, и хотя смотрелись они достаточно достоверно, нашлись и такие люди, которые сочли это обманом и постановкой. Особенно ругались инженеры и военные разных стран, да и не только они. Ничьи спутники не отметили отбытие "Зенита", что как бы намекало на его несуществование, однако учредители экспедиции заявили, что в качестве обшивки использовался специальный засекреченный материал, делающий корабль невидимым для любых спутников и радаров. Таким образом экспедиция состоялась, или же не состоялась – смотря с какой стороны смотреть. Спустя полгода Угловатов якобы вернулся с Плутона, хотя спутники не зафиксировали и приземления "Зенита" тоже. Но если его отлёт преподносился с большой помпой, то возвращение произошло будто бы втайне. Пресса недоумевала, поклонники строили догадки, а сам Угловатов и его спонсоры хранили полное молчание. Более того, никто не мог отыскать самого Угловатова. Бывшие друзья клялись, что не видели его со времени отлёта, какой-то американец божился, что столкнулся с ним в Белом Доме, а пражская ясновидящая утверждала, что Угловатова на Плутоне подменили, и что на Землю вернулся не он, и что дубликат находится в руках российской ФСБ. Много было и других теорий, одна другой краше, но лично сам Антонов был уверен, что никто никуда не летал и что спонсоры экспедиции Угловатова по какой-то причине потеряли интерес к фальсификации и не знали, как завершить спектакль достойно.

– И всё-таки я считаю... – снова начал Гуггенбюль.

– Вас же попросили помолчать, – попыталась перебить его Панкратова, но её реплика была проигнорирована Гуггенбюлем – тот пришлёпнул эту фразу мимоходом, словно надоедливого комара, и едва собрался завершить свою речь, как его перебил Антонов:

Гуггенбюль в очередной раз обиженно умолк. Антонов был для него как кирпичная стена, а сам он во время пререканий с ним ощущал себя воздушным шариком или даже презервативом, наполненным водой. Любые гуггенбюлевские аргументы разбивались об Антонова и сползали к его ногам обесмысленными ошмётками. Гуггенбюль побаивался первого оператора и считал его жизненную позицию неверной. С другой же стороны, Антонов бескорыстно помогал многим сотрудникам их журнала по разным рабочим и даже личным вопросам, а также регулярно финансировал частный приют для земноводных, которые в связи с глобальным потеплением так и лезли из российских рек. Но всё же этот открытый человек казался Гуггенбюлю более чем закрытым: закрытым для всего нового, неизведанного. Он боялся верить в чудеса, поскольку это деформировало бы его систему ценностей. Гуггенбюль с сочувствием покосился на Антонова, но тот выглядел так, словно не нуждался в сочувствии. Тогда он перевёл взгляд на Панкратову и с удивлением понял, что и она в этот момент смотрит на него. Гуггенбюль поспешно (ах, даже чересчур поспешно) отвернулся и тут же устыдился этого, поскольку Панкратова могла подумать, что за этой нелепой, заискивающей попыткой встретиться с ней взглядами скрывается жажда сочувствия и понимания с её стороны, которые она не могла ему дать по причине своей эмоциональной холодности. Гуггенбюль не вполне осознавал, почему ему так хочется получить одобрение от этой роботоподобной женщины, но почему-то это казалось ему важным.

– Я открою! – радостно выкрикнул Гуггенбюль и умчался в коридор так быстро, что никто не успел его остановить или опередить. Прогудев что-то невнятное, Антонов снова вскочил с кресла и помчался за ним, явно намереваясь обогнать. Панкратова осталась сидеть. Кофе в её чашке закончился. Она посмотрела на "костюм правды", лежащий на полу рядом с открытым контейнером, и ей вдруг почему-то захотелось, чтобы кто-нибудь упаковал её в этот костюм и допросил. Например, Антонов. Впрочем, тот был женат, а она, Панкратова, не могла представить себя в роли разбивательницы семьи. Это было совершенно не в её стиле. Да и что она могла бы ему рассказать во время допроса? Что ей двадцать восемь, а у неё нет любимого человека? Но это и так все в редакции знают.

Из коридора послышался возмущённый вопль Антонова: "Опять ты?!", после чего раздался скрежет замка, и скоро в комнату вернулись оба журналиста без информатора.

– Опять ошиблись квартирой? – поинтересовалась Панкратова.

– Тот же самый мужик, да, – ответил Антонов. – Наркоман какой-то, что ли. Бродит туда-сюда по этажу. Ты видел его глаза? – обратился он к Гуггенбюлю.

– Просто мечтательный человек, почему сразу наркоман...

– Да он явно под какими-то веществами был. Глаза, как у обдолбанного, а не как у мечтателя. Впрочем, это почти равноценные понятия, – добавил он с усмешкой, и в усмешке этой таился вызов.

Гуггенбюль обиженно надулся, после чего тактически отступил к окну и принялся копаться в рюкзаке. Он сам точно не знал, что ищет, да и вряд ли он что-то искал, но сам процесс действовал на него успокаивающе. Словно сорока, заполняющая своё гнездо разными блестящими вещами, он тащил в рюкзак всё нужное и ненужное, и каждый из этих предметов для него был по-своему важен – либо как функциональная вещь, которая всегда может пригодиться, либо как воспоминание, в которое всегда можно окунуться. Вот, к примеру, взять этот потёртый брелок в форме весёлой мышки... Глядя на него и ощупывая пальцами, Гуггенбюль словно окунулся в тот далёкий день, когда ему исполнилось тринадцать и он принимал подарки от родственников. Этот брелок подарила ему покойная бабушка Тоня...

Внезапно Гуггенбюль почувствовал инстинктивную потребность ощутить, ощупать какой-нибудь другой предмет. Уронив брелок в глубины рюкзака, он вынул из внутреннего кармашка сложенный вчетверо листок и развернул его. Это был один из первых репортажей об отлёте Угловатова, напечатанный в их журнале. У впечатлительного Гуггенбюля ностальгически увлажнились глаза, когда он коснулся взглядом фотографии отважного космонавта в центре статьи. Он сделал этот снимок почти год назад на пресс-конференции – а смотри-ка, Угловатов до сих пор стоял перед ним как живой, чуть сощурившись и едва заметно усмехаясь. Космонавт был настолько достоверен на своём фотоснимке и настолько осязаем в памяти фотографа, что казалось – ещё чуть-чуть, и он прорвёт тонкую грань между мирами и проявится прямо в этой комнате, чтобы дать наконец все ответы на те вопросы, которые хотело задать ему человечество в целом и комиссия в частности. Прошёл ли полёт до Плутона нормально? Каким было приземление "Зенита"? Есть ли на Плутоне разумная жизнь? Какие там флора и фауна? Подвергались ли вы опасности? Почерпнули ли вы на Плутоне какие-нибудь новые знания? И самый главный вопрос – почему вы скрываетесь от нас после возвращения? Вернулись ли вы вообще? И, Бога ради, скажите, что вы обнаружили на Плутоне такого, что заставляет вас прятаться?

– Короче, разыграли нас, – хмуро сказал Антонов. – Можно собираться и сваливать.

Ему было крайне неприятно признаваться даже самому себе в том, что он – пускай и ненадолго – поверил в существование этого псевдосвидетеля. Но с другой стороны это было обычное редакционное задание, где он сам просто исполнял роль одного из исполнителей воли главного редактора, то есть его действия не являлись прямым следствием его ошибочной "веры", а были всего лишь алгоритмом, заданным начальником на основе их профессиональных навыков: его, Панкратовой и Гуггенбюля. Получается, обманули главного редактора, а не их троих. Исполнители чужой воли были не виноваты в том, что доверились непонятно кому – виноват был исключительно главный редактор. Антонову вдруг стало неловко от того, что он пытался перевести все стрелки на Михалыча. Раньше такое не было ему свойственно.

И ещё какая-то неясная мысль точила рассудок Антонова, а он не мог понять, какая. Словно разведчик жуков-короедов, пустившийся в долгий и опасный путь к молодому здоровому дереву, чтобы отложить там свои мерзкие яйца и вернуться к основному войску с сообщением: "Пробная кладка отложена, карта маршрута составлена, можем выступать", эта мысль вгрызалась всё глубже в его мозг, и чем глубже она вгрызалась, тем ярче он ощущал предчувствие какой-то страшной беды, нависшей над ними, и чем глубже эта мысль продолжала вгрызаться, тем очевиднее становилось, что предчувствие беды скоро перестанет быть теорией и вылупится из своего кокона, как свершившийся факт. С недоумением Антонов посмотрел по сторонам. Всё было как раньше: как в самой квартире, так и за её пределами, за окном. Но что же всё-таки беспокоило его? Антонов задумчиво потёр губы.

Итак, свидетель был, несомненно, ложный. Два дня назад кто-то позвонил в редакцию и сказал, что за вознаграждение может дать журналу анонимное интервью относительно экспедиции на Плутон, которая, мол, действительно имела место. Вознаграждение он потребовал огромное, при этом без проблем согласившись на "костюм правды", и после дня раздумий учредители журнала приняли его условие. Неизвестный информатор согласился встретиться с сотрудниками газеты на любой временной квартире. Уединённое место – его основное условие. Через день он перезвонил и получил адрес тайной квартиры, куда ему следовало явиться. Но если он чего-то опасался, то почему он доверил выбор съёмной квартиры журналистам, а не выбрал её сам? Неужели он так наивен и доверчив, несмотря на напрасные попытки не выглядеть таковым? Ведь не только прессе интересна тайна Угловатова – за этой информацией наверняка охотятся и какие-то секретные службы. Антонов снова потёр губы – он всегда так делал в минуты наибольшей задумчивости, о чём даже и не догадывался. Но к чести шутника, тот не потребовал предоплаты; деньги на его счёт следовало перевести при встрече: первую половину – перед интервью, вторую – после. И всё же если это был розыгрыш (а ничем иным это быть не могло, поскольку в реальность экспедиции Антонов не верил), то он выглядел как-то странно и недостоверно – собственно, как и само путешествие Угловатова на Плутон. Не были ли оба этих события звеньями одной цепи? Антонов потёр губу. Нет, это глупости какие-то. Но если это розыгрыш, то какова его цель? Для чего кому-то могло потребоваться, чтобы три журналиста с "костюмом правды" в это время отсутствовали в здании редакции? Для чего понадобилось выводить их из него? Что было более важным для анонимного шутника – здание редакции без трёх сотрудников и дорогого костюма или три сотрудника и дорогой костюм, находящиеся в съёмной квартире? Могло ли быть так, что их заманили на эту встречу для того, чтобы просто похитить дорогостоящий "костюм правды"? Такая теория выглядела очень сомнительно, но ничего больше в голову не лезло. И всё-таки беспокойство не покидало Антонова. "Упустил, я что-то упустил!" – выкрикивала внутренняя сигнализация.

– Тот человек, который якобы ошибся квартирой, – прервал напряжённое молчание голос Панкратовой, – какой у него был голос? Что он спрашивал?

Сигнализация в голове Антонова тут же забилась в истерике. Ему вдруг стало ясно, к чему клонила Панкратова, поскольку из них троих только она присутствовала на совещании и слышала запись голоса информатора. И одновременно он понял, что именно это предположение, именно эта тревожная мысль и подтачивала его восприятие.

– Он немного заикался? – продолжала допрос Панкратова.

Для получения от него правдивых ответов ей даже не понадобился "костюм правды".

– Д-да, – пробормотал Антонов, сперва приходя в ужас от банальности происходящего, а затем и от того, что он и сам начал заикаться. – Проклятье, так это он и был – наш информатор!

– Это вы виноваты! – закричал вдруг Гуггенбюль, поворачиваясь к нему, и впервые в жизни Антонову захотелось отступить под напором этого суетливого пухлого человечка. – Вы, со своим вечным скептицизмом! Приняли космонавта за наркомана! Дважды! А у него такой взгляд был просто потому, что он когда-то видел иные миры, ступал на почву другой планеты!

– Ну что за чушь?.. – неуверенно попытался защититься Антонов, отступая на пару шагов от надвигающегося на него Гуггенбюля. Он редко проигрывал, поэтому не был знаком на практике с ошеломляющим ощущением проигрыша, и это состояние ему крайне не понравилось. Равно как не нравилась и агрессивная ипостась коллеги, столь внезапно разбушевавшегося. В любое другое время Антонов легко поставил бы его на место, но поскольку в своей эмоциональной оценке тот был скорее прав, чем не прав, грубить ему было бы некорректно. Как оказалось, идеализировавший себя Антонов просто не мог поступить несправедливо по отношению к кому-то, даже если подобной защитной реакции требовали обстоятельства.

Но Гуггенбюль словно не услышал его ответа, продолжая напирать:

– А теперь из-за вас мы лишились такого сенсационного материала! Бомбы! Из-за вас!

Ситуация была одновременно и комичной, и идиотской, и страшной. Однако Панкратова была на удивление спокойна. Она ощущала себя как огромный неприступный айсберг, рядом с которым в обжигающе ледяной воде барахтались два каких-то существа. Сидя в своём кресле, Панкратова наблюдала за коллегами словно через иллюминатор батискафа, а переполняющие их чувства были так же отчётливо видны ей, как и их физические контуры. Проблема, затронутая ими, была более чем очевидна: по какой-то причине они не признали в информаторе информатора. Вернее, не признал Антонов, первый оператор редакционного "костюма правды", который практически никогда не допускал провалов. И вдруг – такое ошеломляющее фиаско! Возможно, Гуггенбюль и впустил бы информатора, когда тот решился-таки позвонить в дверь во второй раз (похоже, тот не сомневался, что пришёл по верному адресу, и не понимал, почему его не пустили), но снова всё испортил Антонов. Что же он понял не так? Почему по его вине сорвалась эта встреча? Панкратова смотрела на первого оператора со смесью недоумения и презрения; её уважение к этому человеку быстро улетучивалось, хотя она и понимала, что у каждого бывают неудачные дни и не нужно судить слишком строго. Но тем не менее с её глаз словно упали розовые очки

– Может, он ещё в подъезде? – спохватился вдруг Антонов и тут же помчался в коридор, надеясь исправить свою ошибку. Он никак не мог сообразить, почему два раза подряд выпроводил информатора. Что-то здесь было не так…

Панкратова и взъерошенный Гуггенбюль переглянулись, и женщина с удивлением поняла, что взгляд фотографа больше не ищет её одобрения и что они смотрят друг на друга на равных. С её глаз, образно выражаясь, упали ещё одни очки, но на этот раз не розовые, а скорее тёмные, поскольку раньше она рассматривала Гуггенбюля свысока, а теперь впервые в жизни они находились на одном уровне. Это неприятно удивило Панкратову, и от этого её самоощущение дополнительно сжалось и сморщилось. Новый образ Гуггенбюля подавлял её, и он видел это, и торжествующая усмешка победителя проступала на его физиономии, вытесняя с неё гримасу гнева.

В это время внизу на улице хлопнула дверь подъезда. Не сговариваясь, Панкратова и Гуггенбюль кинулись к окну. От подъезда к припаркованной поблизости машине быстрым шагом двигался человек в синей куртке.

– Это он! Он! – завопил Гуггенбюль и принялся одной рукой колотить по толстому стеклопакету, а другой – дёргать за ручку, чтобы открыть окно. – Эй, эй, подождите, не уезжайте, ЭТО МЫ!!!

Но если тот человек и услышал какие-то звуки, доносящиеся сверху, то на его действиях это никак не отразилось: сев в машину, он завёл её и уехал. Опустошённые, словно выпотрошенные рыбы, Панкратова и Гуггенбюль с глубоким сочувствием посмотрели друг на друга и, понуро опустив плечи, поплелись назад к своим креслам. Теперь на какой-то момент они были идентичны в своём мировосприятии, были равны в своём унынии, а отсутствующий Антонов больше не воспринимался ими как коллега и как альфа-самец их небольшой группы.

– Такой репортаж потеряли… – пробормотал Гуггенбюль, опускаясь в кресло. У него внезапно заболела голова, и он принялся задумчиво массировать лоб.

Панкратова молча кивнула. Каким-то образом она чувствовала, что её коллега тоже уверен – информатор больше не позвонит. Это было одноразовое пришествие, но только вот чьё?

В комнату вернулся бледный Антонов с виноватым выражением лица, но никому он уже не был интересен.

Вторжение с Плутона перешло в открытую фазу.

Они в прошлом. Они – идолы. Они – дети дня и мира. Они оба праздные и старые. Ни у одного из них не было прошлого. Но сегодня у них великий день: день изнурения. Последний день настоящего и будущего. В прошлом у них бывали отличные дни, но эти дни не могли привести их в будущее. Вчера был их предпоследний день, а сегодня – последний. Прошлое, будущее и весь мир станут единым целым. А пока что у их мира нет прошлого, но они сами будут иметь большое влияние на прошлое и будущее. И так – изо дня в день.

Идолопоклонники и идолослужители! Отправляйтесь в деревни на островах, чтобы отыскать следы тех, кто остался в вашем прошлом. Когда-то они прекрасно проводили время. Он был пастором у египтян, а она – их кумиром в прошлом. Но это было так давно... На следующий день после смерти их сына они оба потеряли рассудок, в связи с чем не смогли вернуться на родину. Он обнял её за талию, а она опустила голову на его руки – именно эта их фотография стала самой популярной. С той поры он потерял рассудок окончательно, оставил отца и мать и лёг спать. Она бросилась в его объятия, мечтая, чтобы он обнял её, но он стал бродить вокруг неё с распростёртыми объятиями, а она никак не могла к нему приблизиться – идол к идолу.

Поступление пищи продолжалось, но вся еда к тому времени была съедена. Зерновые культуры были возведены в культ, зерно стало кумиром. Как говорится, пища потребляется, идол ухмыляется. Кормление ради еды больше не рассматривалось всерьёз. "Еда и напитки – это пустая трата времени, это эйфория Ефрата!" – кричали газетные заголовки. "Пускай безработные сами едят свою пищу", – кривлялись дикторы с телевидения. Реклама ресторанов между тем сообщала: "Euphorbia – ваш лучший кулинарный союзник в повседневной жизни", но еда уже никого не интересовала. Наказанием для голодных стало принудительное потребление пищи в течение полутора дней. Как грибы, повсюду вырастали киоски "Закуски и газеты". Словом, социально-экономическая ситуация усугублялась. "Все виды услуг к вашим услугам!" – кричала реклама, но спроса на любые услуги уже не было.

– Солнцетика – вихрь, – объясняла она. – А сункотика – это то же самое.

– Всё это – сотитика, – отмахнулся он. – Всё это – сикотика в дневное время, не более.

– Я не согласна! – возразила она. – Если выбирать между сикотикой и сототикой, я выберу сототику.

– Сикотика-санта-сада! – передразнил он и грустно рассмеялся. – Сикотика – это шелуха! Она ушла в прошлое, давай хотя бы мы с тобой не будем заглядывать в будущее.

– Всё в порядке, папа. Я поняла: в прошлом всё было, в настоящем всё есть, а в будущем всё будет.

Когда ко мне приходят внуки и спрашивают: "Что такое морковь?", я цепенею, а потом что есть силы кричу: "Дай морковь!". Этого достаточно, чтобы они на какое-то время отстали. Пускай они шушукаются за моей спиной: "У него была морковь, хорошая морковь" – это намного лучше, чем если бы они приходили ко мне с вопросами типа "Какая разница между каротото и каротропностью?" Я бы и сам мог задать им много аналогичных вопросов в стиле "Каков формат Бога?" или "Каковы предпосылки его возникновения?" Почему принято считать, что ясли "Gospodia" – лучшее место для ребёнка? Честно говоря, я не знаю. Существует небольшая группа людей, которая против всего этого, но в мире много людей, а все мы были когда-то детьми, поэтому редкие протесты не имеют особого значения, не играют особой роли.

– Когда вы родились, дедушка? – спрашивают меня внуки.

– В год своего рождения, – с усмешкой отвечаю я.

Социальная экономика таких сообществ, как наше, строится на отсутствии постоянных ролей в повседневной жизни. В прошлом я – внук, сегодня – отец, в будущем – дедушка.

Глава четвёртая. Лекция о судебном производстве

– Основа судебных заседаний – это сценарий сценария их проведения. Всё должно быть продумано до мелочей. В то же время разница между Священным Писанием и Судебным Протоколом на самом деле небольшая. Поэтому я советую всем начинающим юристам: пишите как можно больше сценариев судебных процессов, пускай даже вымышленных. Изучайте классические протоколы и придумывайте свои. Ведь в конце концов вы – будущие владыки Земли! Вопросы есть?

– В том же, в чём и отличие идолопоклонника от идиомы. Ещё вопросы?

– А как быть с техническим обслуживанием вспомогательных судебных устройств?

– Лучше стараться делать это как можно лучше и чаще для устройств всех категорий.

– Даже для неправительственных организаций?

– Послушайте, я преподаю у вас всего несколько месяцев, а вы уже такие вопросы задаёте. По вам сразу видно, что вы только что из подземелья. Моя воля – я вернул бы вас туда ещё на пару лет. Что о вас могут подумать будущие коллеги? Взгляните на себя глазами ваших будущих коллег и коллег этих коллег. Когда у вас будут дети, отведите их в свой родной город, отведите их в свою родную деревню, в своё родное подземелье, проведите с ними там неделю – и возвращайтесь. Тогда мы сможем продолжить нашу беседу.

Наша прекрасная семинария прошла долгий путь, однако теперь он подошёл к концу. Последнее, что мы сделаем в её последнюю минуту – это последнее, что мы сделаем в её последнюю минуту. Удачи нам всем! Прощай, семинария! Да пребудет с вами эйфория!

1 "Я всего лишь проходил мимо", интервью Эмиля Блоппа испанской газете "Молот народа", №254.

2 Атлантическая скумбрия (Scomber scombrus).