← На сайт · Все тексты

Алексей Шведов

ЛЮДИ КАК РАЗДРАЖИТЕЛИ, СЛОНЫ КАК ТРАНКВИЛИЗАТОРЫ

Давным-давно, ещё в самом начале войны, я решил написать рассказ про то, как к одному мужчине на улице пристали два странных типа и стали умолять его принять от них в подарок утеплённые розовые трусы. Мол, им точно известно, что его внук станет великим человеком, и их миссия – заботиться о репродуктивных органах дедушки, чтобы – не дай Бог! – тот не застудил эти самые органы и не снизил вероятность появления на свет того самого гипотетического внука. "Но позвольте! – вскричал мужчина удивлённо. – Я ведь даже не женат и детей у меня никаких нет!", на что странный дуэт отреагировал серией пояснений, выкрикиваемых наперебой. Как понял мужчина, его будущей женой занималась сейчас другая группа путешественников во времени, тоже обрабатывая её по полной программе, так сказать. "А ей вы такие же трусы дадите?" – усмехаясь, спросил он, но странный дуэт не уловил в его словах иронии, и оба сумасшедших в ответ на заданный им вопрос дружно закивали. Что было с ними дальше, я не знаю, поскольку рассказ так и остался ненаписанным.

Спустя какое-то время, когда моя нервная система наконец-то восстановилась после неудачи с первым рассказом и очередного увольнения с очередной работы за мой вспыльчивый нрав, я предпринял попытку написать ещё один рассказ, благо сюжет в моей голове имелся. Более-менее продумав идею, я даже написал две страницы, но потом сюжет застопорился. Возможно, более удачливый автор и смог бы вытащить рассказ из колеи, в которой тот застрял, но мне это оказалось не по силам. Основная идея рассказа была довольно занимательной: в далёком будущем, после пяти изнурительных биологических войн, завелись – словно какие-нибудь тараканы – люди-болезни. К кому человек-болезнь прикасался, тот сразу же этой болезнью и заболевал, а после выздоровления сам становился её носителем. Таким образом люди-болезни вначале сбивались в стаи, а затем стали собираться в армии, чтобы воевать друг с другом. Главным героем этого рассказа был человекоаппендицит третьего поколения Войхус Семирода, обладатель вполне здорового аппендикса. Его биологически чистую супругу, уже пять лет живущую в стерильной комнате за семью шлюзами, перепрограммированный слуга на днях коварно заразил астмой, а у астматиков и аппендиксов как раз шла война за территорию. В итоге, Войхус Семирода вынужден был задуматься над дилеммой "убить или любить" вражеского шпиона. Но изобразить такой накал драматических страстей я оказался неспособен, поэтому рассказ, увы, остался недописанным.

Шли месяцы. Раздосадованный неудачами на прозаическом поприще, я даже и не думал, что когда-нибудь снова вернусь к этому нелёгкому занятию, однако в какой-то момент вдруг осознал, что обдумываю одну идейку. Реализовать её, как мне показалось, было чуть проще, чем две предыдущие, но при этом формат рассказа для неё был, пожалуй, маловат. Роман бы я точно не потянул, но вот небольшую повесть мог вполне осилить. Что удивляло меня самого, так это жанр новой повести: эротическая фантазия вместо свойственной мне научной фантастики, но поскольку оба научно-фантастических рассказа я так и не дописал, можно было предположить, что это просто не мой жанр и что, возможно, свой талант писателя я смогу раскрыть именно в волшебных фантазиях. Вдохновлённый этим открытием, я принялся быстро творить. Поначалу всё шло как по маслу, и даже крики пьяных солдат за окном не нарушали моей творческой активности, но после пяти листов я сломался и понял, что не смогу дописать и эту вещь. Это было словно какое-то проклятье. В конце концов я разнервничался так, что уничтожил и те пять листов, которые написал, хотя буквально за день до этого грезил многочисленными премиями, якобы полученными мною за новую повесть. Однако, спустя неделю я пожалел о столь импульсивном поступке: теперь мне казалось, что начало было не таким уж плохим. Действие повести разворачивалось в декорациях вымышленного мира, где волшебство было научным фактом, а люди жили в гармонии с природой. Молодая волшебница Сюльмита зарабатывала на жизнь преобразованием мужских оргазмов в экзотические кондитерские сладости, то есть когда она занималась сексом, то благодаря магии могла придавать ощущениям своих партнёров физические свойства, а потом их продавала. Выглядели они как маленькие комочки ваты, на вкус были сладкими, а при их пероральном употреблении человек испытывал те же ощущения, что и при обычном сексе. Всего у девушки было около двадцати постоянных клиентов, причём двое – из каких-то очень далёких королевств. Один из этих двоих приезжал раз в месяц на тройке металлических коней и покупал сразу двадцать оргазмов, а другой раз в квартал присылал к Сюльмите своего представителя, вульгарного дурно пахнущего гнома, который при каждой встрече делал той безнравственные предложения и гадко хохотал, видя искренний гнев юной волшебницы. Следует особо отметить, что все оргазмы Сюльмита создавала при помощи своего возлюбленного – художника Пал-е-куда, вполне нормально относящегося к такой коммерческой деятельности подружки. Но однажды о незаконной торговле ощущениями стало известно королевской налоговой полиции, и в городок, где проживала Сюльмита, был направлен зловещий налоговый инспектор, характер которого я списывал с того человека, который однажды чуть было не стал моим тестем (царство ему небесное). Это был деиндивидуализированный высокородный эльф, которого кроме преданности работе ничего больше не интересовало. Границы его личности были совершенно размыты, и даже при всём желании он не смог бы сказать, где заканчивается он сам, а где начинается работа. К незаконной магии он испытывал чувство брезгливости. И вот тут-то я как раз и бросил писать, испугавшись тех творческих возможностей, которые внезапно передо мной открылись. Ведь если волшебницы могли овеществлять чужие оргазмы, то, значит, могли делать это и с другими ощущениями и эмоциями, например с вышеупомянутой брезгливостью. Нашлись бы покупатели концентрированной брезгливости? Что-то во мне подсказывало, что да. Покупалось бы всё, даже те переживания, которые испытываешь, умирая. Но вот только ловлей негативных ощущений должны были заниматься не добрые волшебницы, а злые колдуньи. Существовал специализированный чёрный рынок для сбыта и приобретения подобных услуг. Первоначальная идея повести трещала по швам и расползалась прямо на моих глазах. Обычная, казалось бы, фантазия превращалась в политическую сатиру. Такое я определённо не потянул бы, да и опасно было писать подобные вещи в наше суровое время, поэтому я снова бросил занятия прозой и устроился мыть слонов при городской воинской части. Работа эта была несложной и успокаивающей, да и слоны, что скрывать, тоже меня полюбили, и вскоре из вечно раздражённого вспыльчивого человека, подверженного грехам честолюбия и гнева, я превратился в человека умиротворённого и невозмутимого. Поливая слонов прохладной водой из шланга, я ощущал себя полностью на своём месте, как будто был рождён только для этой работы, только для этой цели. Соседи, один вид которых раздражал меня раньше чуть ли не до белого каления, сейчас казались мне самыми милыми людьми на свете. И когда на этом благостном фоне меня вдруг снова озарила творческая идея, я понял, что на этот раз всё получится.

Роман возник в моей голове чуть ли не целиком; я мысленно видел его от пролога и до эпилога, словно посёлок с вертолёта. К тому времени я отработал поливальщиком слонов один год и два месяца, и теперь намерен был уйти в отпуск, чтобы целиком посвятить себя творчеству. Генерал Карусель, подписывая моё заявление, заметил, что за всю его воинскую карьеру он ни разу не видел, чтобы кто-то (а уж тем более гражданский) поливал элефантов лучше меня, и осторожно поинтересовался, не захочу ли я продлить контракт. Элефанты, сказал он, сами идут к вам под душ, тогда как от предыдущего поливальщика они прятались по углам и чуть не заработали какой-то слоновий невроз. Растрогавшись, я даже хотел отменить отпуск, чтобы не разлучаться со слонами и дружелюбным генералом, но всё же нашёл в себе силы сдержать этот благородный порыв. Предыдущего поливальщика я видел вживую всего лишь час, и он показался мне очень неприятным человеком; в ответ на каждую фразу собеседника он недовольно цокал при помощи речевого аппарата, и именно по этой причине к нему и прилепилась кличка Цоколь. Контракт же с армией я и так собирался продлевать, о чём незамедлительно сообщил, и это привело генерала в состояние экстатического восторга. "Куда-то планируете съездить? – уточнил он, когда я уже собирался уходить. – Наверное, туда, где не так много стреляют?" Я признался, что всё гораздо проще, и что во время отпуска я намерен работать, а не отдыхать. Это удивило генерала Каруселя. Пришлось сказать ему, что я планирую написать роман. "Об элефантах?", оживился генерал. Я ощутил некоторую неловкость перед слонами за то, что мой ненаписанный пока роман был не о них. "А знаете, Филармонейский, – обратился ко мне генерал, – у меня ведь один из зятей содержит небольшое издательство. Уверен, что он с огромным удовольствием опубликует этот ваш роман. Особенно, – добавил он, – если там будет про элефантов. Можно даже кого-нибудь из наших эликов для обложки сфотографировать". Я поблагодарил генерала за возможную помощь и покинул армейскую часть. Меня, если честно, немного удивило столь трепетное отношение пожилого служаки к слонам, да ещё и его зять, как выяснилось, проявлял позитивные чувства по отношению к этим благородным животным. Слонофилия принимала какие-то нездоровые масштабы. Я-то думал, что для всех солдат слоны являются просто боевыми машинами смерти, и что я единственный человек на территории воинской части, который их по-настоящему понимает и любит, а осознав, что я не один такой, я почему-то не обрадовался, а, скорее, наоборот, огорчился. Эмоция эта неприятно взволновала меня. Стоило мне только покинуть слонов, как нервная система тут же начала давать сбои. Конечно, я и так каждый день их покидал, когда заканчивалась моя смена, но тогда я по крайней мере знал, что завтра снова их увижу, и одна мысль об этом успокаивала лучше любых транквилизаторов. Но теперь, когда нам предстоял целый месяц разлуки, гнев и раздражительность снова вылезли из берлоги после долгой спячки. И это не предвещало ничего хорошего.

Прогнозы мои оправдались. За первый день отпуска я не написал ни строчки, за второй кое-как выдавил из себя два корявых предложения, которые показались мне настолько идиотскими, что я зачем-то дёрнул штору так сильно, что сорвал её вместе с гардиной. Может, прервать отпуск и вернуться к слонам? Но это будет означать поражение. Перед самим собой, перед генералом, перед слонами, в конце концов. Как я смогу смотреть в глаза генералу Каруселю, когда он спросит меня про обещанный роман? Что, если он уже договорился с зятем насчёт публикации? Смогу ли я снова поливать слонов без мысли о том, что я предал их, предал дважды: уйдя в отпуск и не упомянув их в своём романе, пускай даже и ненаписанном? Чтобы успокоиться, я прикрыл глаза и попытался представить, как окатываю слонов струёй из шланга, а Пётр Васильевич, главный слон, набирает из ведра воду и поливает ею меня. Обычно в такие моменты я весело смеялся, а Васильич радостно трубил, но сейчас мне вдруг привиделось за этим что-то фрейдистское, что-то нездоровое. Слоновьи морды теперь казались мне смешными и нелепыми – со всеми этими гигантскими ушами и морщинистыми хоботами. Да ещё и эти столбы вместо ног, ужас! В общем, ни о каком романе не могло быть и речи…

Отпуск я провёл, лёжа на диване и заказывая еду на дом. Сама идея романа, на который я не так давно возлагал огромные надежды и в успехе которого был уверен априори, в свете возросшей самокритичности выглядела теперь невероятно глупой. Только такому идиоту, как я, могла прийти в голову мысль написать триллер о тайном обществе, члены которого виртуально подключались к другим людям при помощи научно-фантастического прибора и управляли ими, путешествуя в их телах и творя всякие ужасные вещи. Именно их зловещими играми я и объяснял существование различных маньяков и необъяснимых преступлений, а также всяких странных случаев, когда обычные люди совершали несвойственные им поступки, а потом рыдали и говорили, что они этого не делали и что ими словно кто-то управлял. Донести всё это до читателя я планировал при помощи двух параллельных сюжетных линий: первая строилась на детективной интриге и должна была вестись от лица частного детектива, расследовавшего цепь странных самоубийств и случайно нашедшего доказательства существования некоего тайного общества, а вторая рассказывала непосредственно про членов этого общества, начиная с их детства. Все эти игроки людьми когда-то жили в одном городе и учились в одной физико-математической школе, причём почти все были отличниками и полугениями. Уже в те годы они сплотились в тайный союз, но вначале их игры носили несколько иной характер, потому что прибор, позволивший им в зрелом возрасте подключаться к другим людям, ещё не существовал. В школе и институте они просто играли в карты на желания, щекоча себе нервы и проверяя внутреннюю стойкость друг друга. В возрасте тридцати лет один из них, математик, был принят на работу в закрытую лабораторию при Министерстве Обороны, откуда вскоре сбежал, украв не только экспериментальный прибор для управления людьми, но и все его схемы. В конце концов их криминальное извращение привело к тому, что они даже стали самоубиваться в чужих телах, и как раз с одной из таких смертей и начал расследование частный детектив.

Когда мой отпуск закончился, я пошёл в отдел кадров и подал заявление об увольнении. На слонов, марширующих на плацу, я старался не смотреть. Удивлённые кадровики позвали генерала Каруселя, что меня окончательно взбесило. И хотя по закону я должен был отработать ещё две недели, меня уволили немедленно и бесповоротно, поскольку я устроил им жуткую истерику, крича всякие глупости про уродство и тупость армейских слонов, а также оскорбив самого генерала, обвинив его в половой связи с "эликами". Мне показалось, что не будь я гражданским, генерал Карусель ударил бы меня (и был бы прав), но он лишь судорожно сжимал и разжимал пальцы морщинистых рук и смотрел на меня так, как будто я был самым мерзким существом на свете. В итоге, я покинул воинскую часть, полный ненависти и отвращения к себе. Перед слонами и генералом мне было очень-очень стыдно.

Спустя какое-то время я наконец завёл сожительницу, тихую и скромную женщину с манией чистоты и пятилетней дочкой в качестве ненужного мне бонуса. Впрочем, девочка оказалась не по возрасту смышлёной, и мы с ней быстро подружились, а вскоре она мне даже стала ближе, чем мать. Спустя полгода нашей жизни втроём я всерьёз считал маленькую Виолетту своей дочкой, но мать её обозначал для себя исключительно как сожительницу. Теперь именно Афродита казалась мне ненужным бонусом к своей замечательной дочери, хотя, конечно, пользы от этой женщины было немало. Она не только хорошо готовила и дважды в день мыла в квартире пол, но и с не меньшим удовольствием обслуживала меня сексуально, пускай мне иногда и казалось, что делает она это только в качестве благодарности за предоставленные им помещение и покровительство. Однако, не смотря на все эти положительные черты, в духовном плане Афродита находилась от меня намного дальше, чем её дочка. Думаю, она прекрасно это замечала, но, видимо, это устраивало её и как мать, и как женщину. Была она покладистой и неконфликтной. Правда, иногда её во мне слегка раздражало то, что каждую вещь я хранил или сразу покупал в двух экземплярах, но даже если это и раздражало Афродиту сильнее, чем мне казалось, она всё равно никак не показывала этого.

По вечерам я забирал Виолетту из садика, а по выходным водил в кукольный театр, на аттракционы или ещё куда-то. Работал я снова на военных, но в другой воинской части (в нашем городе их было две). Теперь я уже не поливал слонов, а при помощи компьютера отслеживал гибель наших солдат на барнаульском перешейке и вносил эти данные в базу. Процесс был почти автоматизированным, мне просто нужно было раз в полчаса подключаться к медицинскому серверу, чтобы обновить список погибших. О гибели солдат становилось известно почти сразу же, благодаря их персональным кардиодатчикам, данные с которых ежеминутно считывал армейский спутник. Работа была несложная и бесконфликтная, дома всё тоже обстояло хорошо, поэтому однажды, при посещении книжной лавки, я вдруг снова подумал о том, что было бы неплохо что-нибудь написать. Подумал – и сам испугался этой мысли. Прошло уже три года с тех пор, как я взял к себе Афродиту с Виолеттой, и, если честно, не представлял своей жизни без них точно также, как не представлял когда-то и жизни без слонов, и именно поэтому я и испугался, хорошо помня, чем закончилась моя последняя попытка заняться прозой. Почему-то в моей голове засела весьма идиотская параноидальная мысль: если я вновь начну писать, то всё равно не допишу, зато поругаюсь с близкими людьми, меня уволят с работы и так далее. Мне не хотелось снова испытать тот позор, который я пережил при последнем увольнении. Тем не менее, идя на работу или возвращаясь оттуда, я теперь регулярно обдумывал разные идейки и представлял обложку книги с моей фамилией на прилавках местных книжных лавок. Определённо, Виолетта гордилась бы мною. Девочка заканчивала второй класс, училась на одни пятёрки и была старостой класса. На собрания чаще всего ходил именно я, говоря Афродите, что не женское это дело, а Виолетта уже год как называла меня папой. Когда она впервые ко мне так обратилась, я потом минут десять плакал от счастья, закрывшись в ванной и делая вид, что принимаю душ.

За несколько дней до того, как я снова начал писать, произошло два неприятных события, которые можно было рассмотреть как первые тревожные звоночки. Собственно, ничего страшного на самом деле не случилось, но чисто психологически я в те моменты чувствовал себя отвратительно. Первый случай был похож на внезапный удар под дых, когда ты находился на пике блаженства. Мы с Виолеттой гуляли вечером во дворе, лепили куличики в песочнице, а потом я вдруг обнаружил, что мы заигрались и что уже темнеет, а часы я оставил дома, поэтому и обратился с вопросом "Ребята, вы не подскажете, сколько сейчас времени?" к сидящим в беседке панкам. Они резко замолчали, а их взгляды, направленные на меня, красноречиво говорили о том, что они видят перед собой не именно меня как личность, а какой-то древний реликт, совершенно неуместный в данном отрезке времени. "Вали отсюда, обыватель!", презрительно сказал один из них, а остальные принялись ржать. Панк с гитарой вдруг заиграл какую-то примитивную мелодию, хрипло вопя под неё многократно повторяемую фразу "Вали отсюда, обыватель!", и общий смех стал ещё громче. Виолетта дёргала меня за руку, призывая уходить, но я по-прежнему стоял на месте, весь красный от гнева, однако сказать мне им было нечего. Они смеялись, а мы стояли перед ними, словно клоуны в цирке… Наконец какая-то девушка-панк сжалилась над нами и крикнула: "Сейчас десять минут десятого, дядя!", в ответ я пробормотал неуместное "спасибо", и мы с Виолеттой наконец ушли. В эту ночь я долго не мог уснуть, осмысливая термин "обыватель", которым наградила меня жалкая уличная шпана с петушиными гребнями. Моя гордыня была жестоко ущемлена. Я всегда считал себя крайне неординарной личностью на фоне основной человекомассы, а тут вдруг сам оказался в неё зачислен. Я попытался представить себя со стороны, взглянув на ситуацию глазами тех самых панков: какой-то невзрачный седеющий мужик копается с ребёнком в песочнице, потом подходит к нам с каким-то идиотским вопросом, а когда его откровенно опускают, он бормочет слова благодарности и уходит. М-да. Действительно, образ не особо приятный.

Второй, скажем так, инцидент произошёл на следующий же день. Была суббота, и мы с Виолеттой отправились в зоопарк, куда ходили раз в месяц посмотреть на новых животных и проведать старых. Моя слонофобия не прогрессировала, поскольку ничто её не подпитывало: слоны в зоопарке отсутствовали в связи с тем, что армия в них нуждалась больше, чем посетители зоопарков. Радостный возглас Виолетты: "Папа, папа, смотри, слон!" заставил меня похолодеть. А дочка уже тащила меня к вольеру… В первые секунды никакого узнавания не произошло, но вскоре я понял, что слон этот не кто иной, как Пётр Васильевич, бывший главслон городской армии. Очевидно, в связи с почтенным возрастом его наконец отправили на пенсию и пристроили в зоопарк. Несколько секунд мы с Васильичем смотрели друг другу в глаза, а потом он радостно затрубил, окунул хобот в стоявшее рядом ведро и окатил меня и Виолетту примерно десятью литрами холодной воды. Дочка смеялась и хлопала в ладоши, другие посетители зоопарка тоже хохотали и тыкали в меня пальцами. Я стоял весь мокрый, униженный, еле сдерживая подступающее раздражение. Лишь присутствие Виолетты не позволило мне совершить какую-нибудь глупость вроде выкрикивания оскорблений в адрес слона. Чтобы не выделяться из толпы и не позорить дочь, я тоже начал смеяться, хотя глаза мои оставались при этом серьёзными.

Несмотря на кошмарный сон про армию слонов, окружившую наш дом с какими-то деструктивными намерениями, во время завтрака я объявил, что сегодня начинаю писать роман и что беспокоить меня в эти моменты не нужно. Афродита и Виолетта отнеслись к моему заявлению со всей присущей ситуации серьёзностью и пообещали не приставать. Вечером я удалился к себе в комнату, где включил компьютер, создал новый файл, на несколько секунд задумался и начал быстро печатать. К сожалению, городская сеть временно не работала, поэтому когда мне требовался для текста справочный материал, я выделял эти недописанные абзацы красным цветом, чтобы уточнить детали позже, когда сеть починят. Внешний интернет отключили ещё пять лет назад в связи с военным положением и государственной безопасностью, а в локальной сети кто-то распространял антиправительственные листовки, поэтому в конце концов провайдеры вообще лишили нас доступа к сети, если уж у них не получалось обезвредить злоумышленника.

На этот раз я писал реалистический роман, за который мне просто не могли не дать нобелевскую премию. Глобальные общечеловеческие проблемы, затрагиваемые там, ставили эту книгу в один ряд с произведениями таких классиков как Лев Толстой или Уильям Голдинг. Жанровые признаки меня больше не интересовали, фантастика как таковая тоже – теперь я писал роман просто о людях, живущих в наши дни. В центре книги стоял конфликт поколений, а именно – отца и сына. Отец был простым рабочим, человеком из народа, а его сын после окончания школы решил пойти учиться в космическое училище. Кадетов этого престижного учебного заведения обычные подростки презрительно называли эсэсовцами, и хотя прозвище никак не было связано с войной двухвековой давности, а происходило от термина "сверхсветовик", звучало оно всё равно обидно. Но моего героя это не смущало. Его отец в связи с закостенелостью взглядов и необразованностью считал профессию космонавта неприличной и желал, вернее, требовал, чтобы сын был более приземлённым, в самом буквальном смысле. Пустивший корни в землю, он не мог понять тех, кто стремился подняться в небо. Я плакал от отчаяния, когда описывал драму мечтательного юноши, подавляемого отцом. Я был уверен, что уже через пару лет мой роман войдёт в школьный курс, а фамилии некоторых персонажей даже станут нарицательными. Я писал и писал как одержимый, а лёг спать только за час до того, как мне нужно было вставать. Засыпая, я был уверен, что создаю шедевр, а проснувшись понял, что написал какой-то банальнейший бред. Включив компьютер, я удалил файл и пошёл умываться, ощущая во всём теле и в голове необычайную лёгкость.

После работы я купил два килограмма яблок и отправился в зоопарк. Пётр Васильевич при виде меня снова радостно затрубил и даже привстал на задние лапы. Солдат с девушкой, проходившие мимо, восторженно зааплодировали нам. Около получаса я кормил Васильича яблоками через ограду и гладил его хобот, а внутри меня распускался цветок глубочайшего умиротворения.

декабрь 2011